Он стоит у холла, телефон у уха. Разговаривает с кем-то, но замолкает, когда замечает нас.

Климов ещё что-то говорит рядом. Кажется, про кофе. Или про тренинг. Я почти не слышу.

Потому что Шахов смотрит.

Не на Климова.

На меня.

Тяжело. Молча.

Так, будто весь день, все его правки, всё это давление через работу были только началом, а сейчас он увидел то, что окончательно выводит его из себя.

Я держу взгляд.

Секунду.

Ещё одну.

В груди становится тесно.

Климов рядом наклоняется ко мне чуть ближе.

— Ты чего?

— Ничего.

Шахов всё ещё смотрит.

Сверлит взглядом так, что кожа между лопатками начинает гореть.

Я не выдерживаю первой.

Отворачиваюсь.

Смотрю на Климова, заставляю себя улыбнуться и делаю шаг к выходу.

— Пойдём.

Спиной всё ещё чувствую его взгляд.

Даже когда двери офиса остаются позади.

Глава 19

Глава 19

— Белова, вы вообще документы читаете перед тем как приносить?

Замираю на пороге.

Вот так, значит.

Руднев сидит у окна. Нога на ногу. Смотрит в стол — не на меня, не на Шахова. Просто в стол. Ему неловко. Видно по плечам, по тому, как он слегка морщится.

Мне тоже должно быть неловко. Должна краснеть, оправдываться, хватать папку и бежать переделывать.

Шахов листает. Методично. Без спешки. Переворачивает одну страницу, вторую, третью. Останавливается. Разворачивает лист ко мне.

— Здесь.

Смотрю. Одна цифра. Одна чёртова цифра в приложении на сорок страниц. Ошибка есть. Но мы оба понимаем — дело не в ней.

— Исправлю.

Голос ровный. Пальцы не дрожат.

— Исправьте.

Забираю папку. Разворачиваюсь. Выхожу.

Дверь закрывается за спиной. В приёмной тихо. Вера Александровна поднимает голову.

— Всё в порядке?

— Да.

Улыбаюсь. Даже получается.

Иду к себе. Закрываю дверь. Ставлю сумку на стул. Сажусь. Кладу папку на стол. Не открываю.

Смотрю в стену.

Белую. Пустую. Ничего.

Несколько секунд. Потом минута. Потом ещё.

За окном серый день. На часах почти одиннадцать. Кто-то идёт по коридору — каблуки стучат, удаляются. Где-то звонит телефон. Вера Александровна что-то говорит в трубку, приглушённо, вежливо.

А я сижу и думаю.

Лондон. Номер отеля. Секс. Его руки на моём животе утром, тяжёлые, тёплые.

Самолёт. Его рука на моей. Просто так. Не спрашивая. Уже давно решено.

Потом Москва. Тишина в машине.

Потом — холод.

Первый день после возвращения. Он даже не посмотрел на меня, когда я зашла в приёмную.

Второй день — письмо. Правки там, где всё уже было правильно.

Третий — замечания к таблице, которую я переделывала три раза.

Четвёртый — срочные отчёты к вечеру, хотя он знает, что сроки не горят.

Пятый — придирки к переводам. К формулировкам. К запятым.

Я считала. Молча. Переделывала. Не спорила. Держалась.

Сегодня — при Рудневе. При свидетеле.

Не просто так. Специально. Чтобы показать моё место. Чтобы напомнить: «Ты никто».

В груди тяжело. Давит где-то под рёбрами. Но внутри становится удивительно тихо.

Потому что наконец перестаёт бороться. Сжиматься. Надеяться.

Хватит. Просто хватит.

Выпрямляюсь. Кладу руки на стол. Смотрю на свои пальцы. Сжимаю в кулак. Разжимаю.

Беру папку. Встаю. Иду к двери.

Не к Марине. Не домой.

К нему.

В приёмной никого. Вера Александровна куда-то вышла. Руднев выходит из кабинета как раз в тот момент, когда я подхожу к двери. Видит меня. Замечает папку, моё лицо. Слегка морщится.

— Ксения Владимировна.

— Кирилл Сергеевич.

Он будто хочет что-то сказать. Открывает рот, закрывает. Не говорит. Проходит мимо, и я слышу, как его шаги удаляются к лифту.

Жду. Слышу сигнал лифта, звук открывающихся дверей. Лифт уезжает.

Тогда стучу.

— Да.

Захожу.

Шахов один. Сидит за столом, листает какой-то документ, но, когда вхожу, поднимает взгляд.

— Что-то ещё?

Подхожу к столу. Кладу папку перед ним. Не сажусь. Стою. Смотрю прямо в глаза.

— Роман Андреевич.

Молчит. Ждёт.

— Я не ваша собственность.

Ни один мускул на его лице не двигается. Только глаза становятся внимательнее.

— И я не собираюсь больше работать с человеком, который срывает на мне злость.

Тишина. Такая плотная, что слышу, как вентиляция гудит под потолком. Вера Александровна вернулась — слышны её шаги, стук клавиш.

— Я не хочу больше работать с вами. Переведите меня обратно в международный отдел.

Внутри всё удивительно спокойно. Ни страха, ни злости. Только ясность. Решение уже принято, давно, просто сейчас оно наконец оформляется в слова.

Шахов смотрит. Долго. Очень долго. Потом слегка сжимает челюсть — едва заметно.

— Хорошо.

Киваю.

Вот и всё. Никаких «почему». Никаких объяснений. Никаких попыток остановить.

Именно это бьёт сильнее всего. Не придирки, не холодность, не даже унижение при Рудневе. А то, что он так легко соглашается. Меня никогда и не было.

Но я не показываю.

— Спасибо.

Разворачиваюсь. Иду к двери. Не оборачиваюсь.

Выхожу в коридор. Дверь за мной закрывается.

И только здесь, в пустом коридоре, делаю вдох. Полной грудью. Так, что лёгкие наполняются до боли.

Всё. Закончилось.

---

Марина поднимает голову от компьютера, когда я захожу. В её кабинете уютно — мягкий свет, цветы на подоконнике, на стене календарь с прошлым месяцем.

— Ксения? — Она откладывает ручку, смотрит внимательно.

Подхожу к столу. Кладу папку с заявлением — я успела написать его у себя, по дороге, буквально несколько строк.

— Переведите меня обратно в международный отдел.

Марина берёт документ, читает. Поднимает взгляд.

— Роман Андреевич в курсе?

— Да.

Пауза. Она смотрит на меня — спокойно, без жалости, но очень внимательно. Оценивает, действительно ли я этого хочу.

— В международный?

— Да.

Молчит несколько секунд. Потом кивает.

— Понятно.

Открывает программу, что-то печатает. Берёт заявление, ставит подпись. Я стою напротив и смотрю в окно за её спиной. Небо серое. На подоконнике фиалка, пыльная, но живая.

Всё происходит быстро. Решение давно ждало только оформления.

— Уверена?

Поднимаю взгляд. Марина смотрит тепло, по-женски. Не как HR, а как человек, который понимает больше, чем говорит.

— Да.

Кивает. Протягивает бумаги.

— Хорошо.

Беру документы. Пальцы не дрожат. За это спасибо.

— Спасибо, — говорю.

Она улыбается уголками губ. Тепло. Не спрашивает лишнего. От этого становится почему-то ещё тяжелее, но я не показываю.

Выхожу из её кабинета, иду к себе.

---

До вечера — несколько часов. Разбираю документы. Папки. Отчёты. Переписки с французами, с британцами, с юристами. Сохраняю файлы, передаю доступы, складываю всё аккуратно на стул.

Захожу в кабинет к новому руководителю — Илье Климову. Он поднимает голову, хмурится, когда видит папки в моих руках.

— Ксюш? Ты чего?

— Перехожу к тебе. Обратно. Шахов отпустил.

Смотрит, молчит, потом кивает.

— Понятно. — Пауза. — Ну, добро пожаловать домой.

Улыбается. Я тоже улыбаюсь. Легче. Хотя не намного.

Он не спрашивает. Только говорит:

— Стол готов. Данные сейчас перенастрою.

— Спасибо.

Возвращаюсь к себе. Складываю последние бумаги.

В начале шестого беру последнюю стопку — самые важные документы, которые должны остаться у Шахова. Иду по коридору. Знакомый путь. Стучу.

— Да.

Захожу.

Он сидит за столом. Работает. Утро с Рудневым, мой визит, разговор — не было ничего.

Подхожу. Кладу папки на край стола. Ровно. Аккуратно.

— Всё готово.

Смотрит на бумаги. Потом на меня. Взгляд тёмный, спокойный, непроницаемый.

— Да.