Дальше Спиридон работал молча.

Он сунул лист в уголь, подкачал, дождался, пока железо взялось жёлто-красным, вынул клещами и в четыре удара отрубил зубилом кусок нужной длины, и кусок упал на земляной пол и лежал там, светясь, и от него шёл жар, который чувствовался за два шага.

Ковка — работа, которую невозможно описать быстро, поскольку она вся состоит из повторения: он клал заготовку на рог наковальни и бил, и переворачивал, и бил, и совал обратно в горн, и опять доставал, и опять бил, и так девятнадцать раз — я считал, мне было нечего делать. Между заходами он прикладывал остывающую железку к обломку старой головки и смотрел на просвет, и один раз забраковал сам себя и погнал заново.

Отверстие под палец он пробил бородком на горячую, с двух сторон навстречу, подставив под низ кольцо, чтобы металл ушёл вниз и не разорвал стенку: рессорную сталь сверлить нечем и незачем.

К двум часам ночи головка была готова по форме и никуда не годилась по существу, поскольку была мягкая, и дальше начиналось то, ради чего, собственно, и держат в хозяйстве кузнеца.

Он грел её медленно и долго и вынул, когда она взялась вишнёвым — тем тусклым вишнёвым, какой виден только в полутьме, оттого он и загасил лампу, — донёс до ведра с отработанным маслом и опустил, ведя восьмёркой, и масло вспыхнуло по краю и пламя тут же опало, и по кузнице пошёл тот тяжёлый дух горелого масла, который потом двое суток не выветривается из одежды.

Теперь железка стала твёрдой, и теперь её можно было расколоть с одного удара, и любой из камней Мокрого угла сделал бы это в первые полчаса.

— Отпуск, — обронил Спиридон.

Он зачистил одну сторону напильником до блеска, положил головку на раскалённую болванку и стал смотреть, а смотреть надо было на цвет, потому что прибора у него не имелось, а температуру в стали видно глазом: чистый металл, нагреваясь, идёт цветами, и цвета эти всегда одни и те же, и всегда в одном порядке.

Сперва по блестящему пошло бледно-жёлтым, потом соломенным, потом золотым, и золотое поползло от края к середине, а потом коричневым.

— Спиридон Игнатьич. Хватит.

— Тише.

Коричневое потемнело и стало красновато-бурым, и Мишка перестал дышать, что для Мишки было подвигом. Пошло пурпурным.

И когда пурпурное перекинулось в фиолетовое и фиолетовое взяло железку целиком, Спиридон снял её щипцами и бросил в воду.

— Вот. — Он выловил её и повертел. — Теперь объясню, чего я сделал, а то будешь думать, что я тут красиво стоял.

Он сел на чурбак и вытер лицо рукавом.

— Отпусти я её на жёлтом — была бы твёрдая, и ты бы ею три дня резал, как бритвой, а на четвёртый она бы лопнула, и лопнула бы вся сразу, поперёк. Отпусти на синем — она бы у тебя не лопнула никогда. Она бы размялась. Отверстие разбило бы за неделю в овал, палец начал бы гулять, и ты бы её подтягивал, подтягивал и всё равно выкинул. — Он положил головку на колено. — А на фиолетовом она серединка на половинку. И плохая, и хорошая. Такая ходит.

— Сколько ходит?

Спиридон повернулся ко мне здоровым глазом.

— До конца уборки. Дальше не ручаюсь. И вот тебе моё слово, Егорша, а ты его запомни: как уберёте — сними её и выкинь. Не жди, покуда она сама. День она себе выберет сама.

Забегая вперёд: слово его я запомнил дословно, ни одного его указа не выполнил. Железка прожила ровно столько, сколько ей было обещано, и день выбрала сама, и выбрала хорошо.

Но об этом в своём месте.

Клепали втроём и до света. Заклёпки грели и расклёпывали на плите, и Мишка держал нож на весу, и у него дрожали руки, и он ронял, и мы начинали снова.

Домой ехали днём, по жаре, и нож качался на телеге, обёрнутый мешковиной. На седьмой версте есть спуск, где всякая телега едет медленнее пешего; я слез и шёл рядом, а Мишка спал на мешках, свесив руку.

Поставили к четырём часам. Никита завёл, Мишка забрался на площадку, я стоял в стерне и смотрел, как режущий аппарат берёт первые пять метров полёглой ржи.

Он взял.

Сухарев подошёл к вечеру, обошёл машину кругом, полез, оглядел головку с двух сторон и ничего в ней не тронул.

— Ходит.

— Ходит.

— Ставь, чего уж. Только запиши где-нибудь, что я не советовал. — Он направился к своей машине и от края загона крикнул: — И камни из угла выберите, оглоеды! Их там семь штук, я их с сорок шестого года знаю!

Камней в Мокром углу оказалось ровно семь, и выбрали мы их только в мае следующего года, когда это уже никого не спасло.

Оставался учётный лист.

Учётный лист за девятое и десятое августа я писал вечером в правлении, за пустым столом Кобылина, и написать его можно было тремя способами.

Способ первый мне тут же и предложили.

— Пиши ремонт по наряду, — посоветовал Тихон Саввич, заглянув через плечо. — Машина ихняя, МТСовская, пущай МТС и платит. МТС большая, ей не убудет.

— Наряда нет.

— Дык ты напиши, а наряд после подошьют. — Он сел напротив и уставился на меня со своим добрым недоумением. — Егорушка. У меня в сводке за декаду простой. Сорок два часа. Мне за эти сорок два часа знаешь, что будет? Мне за них ничего не будет, а вот на бюро меня спросят, и я буду стоять. А тебе всё равно, тебе двадцать три года.

Я объяснил, что наряда Гречко не даст и что детали по бумагам не существует.

— Ну и хорошо, что не существует, — обрадовался Кобылин. — Раз не существует, значит, и писать про неё нечего. Простоя тоже, стало быть, не было. Была работа. Какая работа? А обыкновенная.

Способ второй, стало быть, состоял в том, чтоб не писать ничего.

Я написал третьим.

Я написал, что девятого и десятого августа комбайн номер четыре не работал; что причиной остановки послужила поломка головки ножа; что машина была поставлена на полёглый участок Мокрого угла и продолжала работу после росы по распоряжению старшего механизатора Ветлугина; и что за эти двое суток комбайнёру Дроздову и двум копнильщицам простой не начисляется.

Сазонова в этот список я не поставил. Девятого он весь день возил с дальнего клина, шесть возов, и все шесть стоят на доске у весов рукой Лапина, и оспорить это теперь не может никто, включая меня.

А Дроздову записать было нечего вовсе. Он двое суток качал мехи в чужой кузнице, а такой работы в ведомости колхоза «Путь Ильича» не предусмотрено ни под каким названием.

Второй экземпляр полагалось послать бригадиру тракторной бригады, то есть Акиму Прохоровичу Шумкову, и я его послал в тот же вечер: он всё равно узнал бы, и лучше от меня.

Ответа не пришло никакого. Аким Прохорович за всю уборку не написал мне ни строчки и рта при мне не раскрыл, и эту тишину я принимал за равнодушие ровно до сентября.

А первый экземпляр отнёс Клавдии Никитичне.

Она прочла его весь, от первой строки до последней, и прочла второй раз.

— Вы понимаете, что вы написали?

— Понимаю.

— Вы написали, что машина встала по вашему распоряжению. Это не сводка, это учётный лист, он подшивается и хранится. — Она положила лист на стол ровно, углом к углу. — Через полгода придёт ревизия, поднимет подшивку, дойдёт до этой строки и спросит, кто такой Ветлугин.

— Пусть спросит.

— Она не спросит по-хорошему. — Клавдия Никитична обмакнула перо. — Вы имейте в виду: бумага не помнит, что вы всю ночь ковали. Бумага помнит то, что на ней написано.

И записала слово в слово.

Теперь про то, что я обещал объяснить.

Спиридон сказал мне чистую правду: головку варили до меня, трещина жила в ней с весны, и камень в ту ночь был третий по счёту, а то и пятый.

Только шва больше нет. Он ушёл в горн вместе со всей железкой, и предъявить его теперь нечем и некому.

А главное вот что. Ту головку кто-то заварил наспех, при ком-то и по чьему-то распоряжению, и того человека нет ни в одной бумаге. Оттого её и заварили наспех, и оттого она лопнула подо мной, а не под ним.

Там, где в отчёте написано «сломалось», не чинят ничего и никогда: сломалось — оно само, с него не спросишь. Чинить начинают там, где стоит фамилия.