— Иду-иду! — спохватывается Ксюша, вскакивая со стула и торопясь в прихожую. — Иду! — она заглядывает в глазок, видит там сложившую руки на груди Лизу Нарышкину и торопливо бренчит ключами, открывая дверь.

— Боярыня! — говорит она, наконец справившись с замком и распахнув входную дверь. — Исполать вам гой-еси, красна девица, да дочь боярского рода Нарышкиных! С чем пожаловать решили в наши скромные хоромы?

— Кончай юродствовать, Терехова. — Лиза Нарышкина проходит в прихожую, она в джинсах и белой футболке с портретом Томаса Андреса и Дитера Болена, на ногах у нее домашние тапочки.

— Как удобно что мы теперь через лестничную клетку напротив друг друга живем. — кивает Ксюша. — ты уже завтракала? Яичницу будешь?

— Не буду. Я ела уже. — отказывается девушка. — А ты чего делаешь с утра?

— Завтрак. — пожимает плечами Ксюша. — Пошли на кухню, я тебе кофе сделаю, настоящий, бразильский, у Лильки все настоящее.

— Конечно. — закатывает глаза Лиза. — Лилька то, Лилька сё… терпеть ее не могу порой! И чего она такая классная во всем? Не может нормальный человек быть таким классным во всем. Должна быть у нее слабость. Или кнопка, как у Электроника. Чтобы раз, нажал и она выключилась, перестала быть такой… какая она.

— Ну так она ж инопланетянка. — пожимает плечами Ксюша и идет на кухню, зная, что Лиза последует за ней.

— И как ты с ней живешь? — любопытствует Лиза, после того как она уселась за стол, а Ксюша поставила чайник и открыла банку с бразильским кофе. — Вот уже почти два месяца как… не скучаешь… ну по дому? По маме?

— Ни капельки. — твердо отвечает Ксюша, открыв холодильник и еще раз заглянув в него. — Вот ни капелюшечки. Ты же знаешь про моего отчима… не, я туда не вернусь. А мама пусть сама с ним живет. Мне и тут нравится. Альбина Николаевна сказала, что я могу тут оставаться до конца учебного года, они с Виктором Борисовичем через РОНО все оформили как спортивный лагерь, так что я теперь — юная волейболистка из олимпийского резерва! Правда на сборы придется кататься с командой, но я этому только рада, я у «Стальных Птиц» как дочь полка! Жду когда мне доверят пулемет… — она достает из холодильника еще парочку яиц и помидорку. Лиза всегда говорит, что она есть не хочет, а потом все равно ест.

— Лилька меня все равно бесит. — говорит Лиза, закинув ногу на ногу. — Можно же не быть такой… такой, вот! И фотка с ее голой жопой на стене висит и что самое главное — красивая же фотка! Я себя со спины в зеркале видела — ничего подобного… а она и ростом меня не выше! И…

— Ты же говорила, что больше ее не ревнуешь?

— Кто? Я? Да ради бога! Пфф… — фыркает Лиза. — … и вообще я не об этом пришла поговорить! Ты! Ты вот чего делаешь прямо сейчас?

— Я? — Ксюша опускает взгляд, берет в руки яйцо что пыталось убежать. — Как ты думаешь, какое имя придумать для девочки? Чтобы не «Костяная Скорлупа»?

— Костяная Скорлупа? Что за ужасное имя для девочки… — моргает Лиза. — А имя надо выбирать с умом. Вон как капитан Врангель говорил — как вы яхту назовете, так она и поплывет. А ты «Костяная Скорлупа». Назови ее «Ниспровергающая Драконов»! И… для кого ты имя придумываешь?

— Для яйца. — Ксюша достает жестяную банку с растительным маслом. — Вот этого, которое пыталось бежать. Я подумала, что эта отчаянная попытка заслуживает имени.

— Дура ты, Терехова. Нельзя тому, кого ты ешь имена давать. И представляться нельзя. Ты чего, «Алису» не читала? «Алиса — это пудинг, Пудинг — это Алиса» и все. Теперь съесть пудинг ты не сможешь, потому что это невежливо. А если ему еще и имя дать… это же как выделить его из череды пудингов, Терехова.

— Да ладно тебе, Лизка. — Ксюша хмурится, глядя на яйцо. — это ж просто яйцо, таких миллионы.

— А людей миллиарды. Но вот ты дала имя и теперь это — единственное в своем роде яйцо для тебя, понимаешь? — Лиза делает серьезное лицо. — Мы в ответе за тех, кого приручили, Терехова, вот был просто один мальчик и один лис, но они стали встречаться и стали единственными друг для друга, это как Роза и Маленький Принц. Теперь это яйцо и ты — связаны невидимой нитью! Ты и яйцо, Терехова! Ты же не предашь доверие этого маленького существа, Терехова, я знаю!

— Похоже ты плохо меня знаешь, Нарышкина. Я — та, кто крушит судьбы и разбивает сердца. — Ксюша наливает масло на сковороду. — В темных переулках нашего города меня называют «Терехова Крушительница Надежд». Или «Та, Кто Разбивает Сердца»!

— По-моему тебе не надо имена помогать придумывать. — хмыкает Лиза. — Ты и сама отлично справляешься.

— Это индейский метод — описательный. — делится с ней Ксюша, выключая огонь под засвистевшим чайником. — Тебе с молоком и сахаром? Две ложечки?

— Угу. Описательный? — Лиза смотрит как ее подруга насыпает растворимый кофе в белую фарфоровую кружку с надписью Karlovy Vary и фотографией какой-то древней башни.

— Ну, типа там «Быстрый Глаз» или «Крепкая Рука». — поясняет Ксюша.

— Глаз не бывает быстрым. Наверное «Острый Глаз» или там «Верный Глаз». Как это глаз может быть быстрым, он что — бегает?

— Может! Говорят же, что глаза — бегают! «Он вошел в бар и быстро пробежал глазами по окружающим», вот.

— Если бы мы были индейцами, то тебя бы назвали «Та, Что Дает Имена Яйцам», маленькая скво. — говорит Лиза, пододвигая к себе кружку с кофе. — А где Лилька?

— Ну так у них же победа в матче была. — пожимает плечами Ксюша. — Очередная. Я думала что опять толпой к нам завалятся, но они вроде к Железновой поехали, помнишь, она нас однажды на машине подвозила?

— Арина Железнова, звезда. Как же помню. — морщится Лиза. — Еще одна… но она меня меньше раздражает почему-то.

— Но раздражает? — уточняет Ксюша, нарезая помидоры на деревянной доске ровными ломтиками.

— Раздражает. — признает Лиза.

— Так ты просто к успеху ревнуешь, а не к Виктору Борисовичу! — округляет глаза Ксюша, прекратив нарезать помидоры. — Вот оно что!

— Прекрати чушь молоть, Терехова! Ничего я не ревную! Ни к успеху, ни к… к этому. И вообще… — Лиза вздыхает и отводит взгляд в сторону. — Вы когда ушли, а мы… ну с Паштетом остались…

— Это когда Инна пыталась тебя проводить, а ты отказалась?

— Да! Неважно, не перебивай меня! В общем… ну мы с Паштетом поцеловались! — Лиза слегка краснеет. Ксюша откладывает нож в сторону и упирает руки в бока. Смотрит на Лизу.

— Ну дела. — говорит она. — То ли поздравить, то ли обругать тебя, Нарышкина. Это ж Паштет! Он же с Негритянки!

— Ничего он не с Негритянки! Он слободской! Из старой слободы, из поселка заводского!

— Он же даже разговаривать как человек не умеет, сплошные междометия с матами.

— Неправда. Умеет он говорить!

— Не, ну я еще понимаю Апельсин, рыжий хоть классику знает, но Паштет… и как он целуется? Ну в смысле — понравилось?

— Да я не про это! — краснеет Лиза.

— А мне показалось что про это. Что ты с утра в воскресенье вскочила и ко мне в гости приперлась чтобы похвастаться что с Пашкой-Паштетом целовалась и что он целуется как Ален Делон и у тебя аж пальцы на ногах скрутило и на седьмое небо унесло! Давай, хвастайся! Хотя выбор партнера по-прежнему вызывает у меня сомнения, Нарышкина, нашла кого целовать. Вон Лермоновича бы поцеловала, парень по тебе с ума сходит.

— Отстаньте вы от меня со своим Лермонтовичем! После того раза как он в лагерь гранату приволок я на него вообще смотреть не могу! Дурак такой!

— Ну… с гранатой он, конечно, переборщил. И вообще дурак, согласна. Но по крайней мере не Негритянский.

— Да сколько раз я повторять должна — Паштет слободской!

— Вот ты знаешь, Нарышкина, что Негритянка, что Слобода — одним миром мазаны. И потом, Паштету сколько уже? Он же в этом году в армию уходит?

— Да не в этом дело, Терехова! Ты меня слушать будешь, нет⁈

— Да я только и делаю что тебя слушаю! Ой, у меня масло горит! — Ксюша вскакивает и убирает сковородку с огня. — Фу, сколько дыма! Мы сейчас все пропахнем, погоди, я форточку открою…