Столы были длинные, чёрного дуба, с продольным барьерчиком посередине, разделяющим их на «своё» и «чужое», с пологими пюпитрами и с медными табличками, на которых выбиты были номера мест — и номер этот значил в здешней жизни столько же, сколько значит в жизни человека прописка, потому что за места в этом зале записывались, места держали, и некоторые завсегдатаи ходившие сюда шодами, узнавали друг друга не по лицам, а по тому, кто сидит за двести четвёртым, а кто за одиннадцатым от окна.

Стены до высоты человеческого роста были скрыты книжными полками и стеллажами, они уходили в темноту, в два яруса, с узкой чугунной галереей по второму этажу и лесенкой на неё, витой, с истёртыми ступенями; корешки стояли плотно, тысячами, коричневые, оливковые, тёмно-красные, с золотом, которое давно перестало быть золотом и стало просто более светлым оттенком пыли, и от всей этой массы бумаги шёл тот самый библиотечный запах, по которому читатель с закрытыми глазами понимает где он находится и так — в любой библиотеке мира.

Окна были огромные, в два света, и за ними стоял ленинградский вечер, то есть ничего не стоял: белёсая мгла, отсвет мокрого асфальта, размытые огни, трамвайная искра — и всё это доходило внутрь так глухо, будто не через стекло, а через толстую вату, и лишь иногда, когда по Садовой шёл особенно тяжёлый грузовик, стёкла отзывались коротким, почти неслышным дребезгом, и кто-нибудь в зале поднимал голову.

За барьером выдачи, под лампой с таким же зелёным абажуром, но большой, конторской, сидела женщина неопределённых лет, в вязаной кофте, надетой поверх строгого платья — потому что в конце ноября топить ещё не начинали толком, а Нева уже дышала, и все служащие в этом городе одинаково носили под пиджаком то, что должно было греть, а не украшать; и перед ней лежала стопка требований, заполненных чужими почерками, и она перекладывала их слева направо неспешно и безошибочно, и в этом её движении было больше настоящей власти над книгами, чем во всех подписях начальства на всех приказах, вывешенных в коридоре.

Двое сидели за одним столом, напротив друг друга и старик с седой, благообразной бородой — читал какую-то книгу, или прикидывался что читает, время от времени он перелистывал страницу и в этот короткий промежуток времени он поднимал взгляд на сидящую напротив девушку. Девушка была молода, привлекательна, наверное, даже можно было бы сказать красива, если бы не чересчур заостренные черты лица и кривая ухмылочка, что гуляла на ее губах. Короткая стрижка темных волос в «карэ», совсем как у модной французской певицы Миррей Маттье, круглые очки на лице, почему-то спортивный костюм и скрещенные на груди руки. В отличие от старика она даже не прикидывалась что читает, она откинулась на спинку своего кресла и смотрела ему прямо в лицо, то ли изучая, то ли испытывая.

— Конь эф шесть. — говорит старик, по-прежнему глядя в свою книгу, ни на секунду не отрываясь от пожелтевших страниц. Говорит как будто невзначай, как будто в пространство, так тихо, что никто за соседними столами даже не поднимает головы на источник звука.

— Слон е-четыре. — отвечает девушка, глядя на старика. — Ты так долго не удержишься. У меня пешка королевой станет.

— Все время торопишься куда-то. — вздыхает старик и переворачивает страницу книги, на мгновение поднимает голову. — Король гэ-пять. В смысле джи-пять.

— Король е-шесть. — подумав говорит девушка.

— Конь цэ-семь. Шах. — старик снова опускает голову, погрузившись в чтение.

— Тц. — раздраженно говорит девушка и наклоняется вниз, открывает спортивную сумку и достает оттуда черный прямоугольник, размером с небольшой портсигар. На пластике выдавлены слова «Набор Дорожный». Она открывает черный прямоугольник, быстро расставляет по небольшой шахматной доске фигурки на магнитиках.

— В библиотеке нельзя играть в шахматы. — открывается от своей книги старик. — Кира, ты нарушаешь правила. Это читальный зал, он для чтения.

— Я не могу держать всю партию в голове как ты! У меня голова, а не калькулятор! — тихо огрызается девушка и наклоняется над своей небольшой доской. — Значит шах… хм… да ты совершил ошибку, старый! Король дэ-семь, вот.

— Эх ты… — старик отрывается от книги. — Почему дэ-семь? Эта позиция серьезно ухудшает твое положение. Надо было дэ-шесть ходить.

— Ну уж извини, не все в голове партию держать могут… — ворчит девушка, перебирая пальцами в воздухе.

— Переходишь? — предлагает старик, но девушка отрицательно мотает головой.

— Нет. — говорит она вслух. — Все по серьезному, будем играть всерьез. Никаких «переходишь», сходила так сходила.

— Конь а-шесть.

— Вот ведь… — девушка задумывается над доской. — Как у тебя это все в голове держится? Ладно, ничего… слон эф-три.

— Король эф-шесть. Как у мамы дела? — спрашивает старик и девушка поднимает голову. Пожимает плечами.

— Как обычно. — говорит она. — Ты бы в гости зашел, что ли…

— А у тебя?

— У меня? Все хорошо, вот на выходных матч будет с сибирской командой, серьезные противники. Если их выиграем, то в этом году точно первую лигу покинем и в высшую пойдем, ну и кубок страны получим. Каримовские «басмачи» и Рижские «андроиды» из гонки выбыли, первых новички обыграли, а вторых мы сами. — девушка чуть наклоняется вперед, ее очки взблескивают.

— Это сильные команды, я помню, ты же мне рассказывала как в Ташкенте с вами обошлись. — кивает старик. — Большой спорт — большие ставки. Накачали мячи гелием, надо же! И куда спорткомитет смотрит!

— Ладно бы только это. Кстати, Рижский «Радиотехник» не лучше, но в этот раз мы их сделали, даже у них дома. Ничего им американские кроссовки, сшитые по заказу, не помогли. Кстати, какая-то сволочь в коридоре спорткомплекса бутылку с нашатырным спиртом разбила, воняло так что дурно становилось — и конечно же у нашей раздевалки…

— Как так можно…

— Но теперь перед нами финишная прямая. Если мы провинциалов обыгрываем в двух матчах, домашнем и гостевом, то дальше серьезных соперников нет. Нам главное в первом же матче выиграть, выиграть с сокрушительным преимуществом, победа присуждается по сумме очков, так что чем больше очков заработаем — тем выше наши шансы. Если себя покажу хорошо — может в сборную возьмут…

— Кира. — качает головой старик. — У тебя светлая голова, но ты всегда спешишь подметки на ходу резать. Не торопись жить, у тебя все впереди…

— Карьера спортсмена коротка. — отрезает девушка. — Мне уже почти двадцать два, па.

— Двадцать два — это самый расцвет юности, Кира! — убирает книжку в сторону старик и наклоняется вперед. — Ты даже не представляешь, сколько всего перед тобой… как прекрасна жизнь…

— Еще пару лет и все. — мотает головой девушка. — Выйду в тираж. До этого времени я должна в спорткомитет пробиться, иначе получится что я все это время впустую потратила. Кем я после спорта буду? Тренером в ДЮСШ? Нет, уж, спасибо. Нам надо выиграть, и я приложу все усилия для этого. Как ты и говорил мне — побеждает тот, кто готов на все ради своей победы!

— Я немного не так говорил, Кира. — осторожно начинает старик. — Я же имел в виду…

— И я тебе понимаю, па. — перебивает его девушка. — Понимаю. Эта команда — они реально сильные, у них талантливые игроки и они нашли свою игру. Это хаос и постоянные атаки со всех сторон, они безумно взвинчивают темп, даже «трудовики» из Новосибирска выдохлись, а ведь они от обороны играли! И…

— Тш-ш-ш! Пожалуйста потише! — шикает на них кто-то за соседним столом и женщина, что сидит в вязаной кофте за столом выдачи — поднимает голову.

— Простите! — шепотом говорит девушка и извиняюще улыбается. — Больше не повторится!

— … Извините. — кивает старик. Девушка убирает фигурки в коробочку и закрывает крышку, кладет «Дорожный Набор» в спортивную сумку и закрывает молнию.

— Доиграем позже. — говорит старик, поднимаясь. — Хочешь кофе тебя угощу? Ведомственный кафетерий все еще делает кофе из настоящих зерен. Может быть надо что-то еще для твоей команды сделать?