— Это когда ты к нему в класс через окно залезла? Мне Ксюшины подружки рассказывали, говорят что все мальчики из класса в тебя влюбились сразу же.

— Это потому что я такая ловкая?

— Это потому что ты на стол к нему уселась в короткой юбке и по-турецки, скрестив ноги! Всему классу все видно было!

— … ну, в конце концов это школа, узнали что-то новое — считай научились. А, вот сюда… — и они двинулись дальше, свернув направо по лестнице.

Кабинет был на втором этаже, в конце коридора, предпоследняя дверь, крашенная той самой ядовитой светло-коричневой краской, которой красят все двери во всех учреждениях, и с табличкой, привинченной чуть криво, — кто-то когда-то вешал в спешке, а перевешивать было уже некому или лень.

Внутри горел свет — не весь, а только две лампы над учительским столом, — и оттого дальняя половина класса оставалась в полумраке, а окна из прозрачных стали чёрными зеркалами, в которых отражался тот же самый класс, только перевёрнутый и слегка мутный, и вот в этом отражённом классе, если долго смотреть, можно было увидеть саму себя — стоящую в дверях девушку в спортивной куртке с птицей на спине, с сумкой через плечо и с растрёпанными после шапки волосами.

Парты стояли в три ряда — обычные, двухместные, деревянные, исписанные шариковой ручкой. Стулья были подняты и поставлены на парты ножками вверх, — дежурные уже вымыли пол, и он ещё блестел влажными полосами, и от него шёл тот самый запах мастики, — и только один стул, у второго ряда, стоял на полу, отдельно, как будто кто-то на нём только что сидел и вышел на минуту.

За учительским столом сидела молодая женщина в красном пиджаке и белой блузке, с черными волосами, убранными в высокую прическу и с сережками в виде маленьких парусников в ушах. Очки в тонкой, позолоченной оправе, дамские часики на запястье, одного взгляда на нее было достаточно чтобы понять, что она — совсем не похожа на большинство серых школьных «училок», она из тех, кто всегда выглядит модно и привлекательно, из тех, по кому сохнут все старшеклассники школы и поворачивают головы вслед родители, мамочки — с возмущением во взгляде, а отцы — с любопытством и заинтересованнстью.

Она подняла голову, отрываясь от писанины в журнале, увидела вошедших и моргнула. Отодвинула журнал и встала из-за стола.

— Лиля! Вот ты и пришла! — сказала женщина и парусники в ее ушах качнулись. — Проходи, проходи! Как там Ксюша дома? Все ли у нее в порядке?

— Добрый вечер, Альбина Николаевна. — кивнула Лиля, подходя к столу и поздоровавшись с учительницей за руку, по-деловому. — Да вроде все у нее хорошо, она умная девочка. Это я хотела узнать, как у нее в школе.

— Вот я как раз тебя и позвала чтобы обсудить. — говорит Альбина и поворачивает голову к Арине, словно бы задавая немой вопрос.

— Ах, да, это — Арина Железнова. Она моя подруга и коллега по команде. Арина — это Альбина Николаевна, она классная руководительница Оксаны.

— Здравствуйте. — говорит Арина, пожимая руку учительницы. Рука оказалась сильной и горячей. — Приятно познакомиться.

— У меня от нее секретов нет, Альбина Николаевна. — предупреждая следующую реплику говорит Лиля. — Вы можете все сказать при ней.

— А должны были быть. — вздыхает Альбина Николаевна. — Ты каждый раз меня поражаешь, Лиля. Впрочем, ладно. Зачем я тебя вызвала, знаешь, в последнее время оценки у Ксюши…

— Двойки получать стала? Уж я ей! — грозится Лиля, а Арина про себя думает, что ничего эта Лилька Ксюше не сделает, она ей не как мама и даже не как старшая сестра, а как равная с равной себя ведет, даже не ругает ни за что. Была бы другая — распустилась бы и избаловалась, но Ксюша не такая. Слегка колючая, худощавая, всегда настороже немного… такая не разбалуется.

— … да нет. Наоборот, лучше учиться стала… — вздыхает Альбина Николаевна.

— Лучше стала учиться? Ну так это же хорошо! Хорошо же, да? Арина? — Лиля

— Если стала учиться лучше — это лучше. Лучше, чем хуже. — авторитетно заявляет Арина. — Ведь так?

— Учеба — это ладно. — Альбина поводит плечами. — Ты же помнишь ее отчима, Лиль? Откуда мы ее взяли? Получается, что она всегда хорошо могла учиться, да дома ей возможностей таких не давали, а сейчас она с тобой живет, вот и выправила оценки. С девочками в классе легче стала общаться, в редколлегию нашей стенгазеты записалась и даже статью сама написала «О влиянии успеваемости на успехи пятилетки».

— Это плохо. — кивает Лиля, потом хмурится. — Вернее — хорошо. То есть было у нее плохо, а сейчас хорошо же? У нее своя комната, она в зале занимается, я всегда вечером на цыпочках хожу, чтобы не отвлекать, а когда мы с девчатами чего-то отмечаем, то я больше к себе никого не зову, к ним хожу. Вот в крайний раз у Арины дома отмечали, у нее особняк целый. А у Ксюши свое рабочее место есть, одежду я ей на складе спецзакупа достала нормальную, да и у нас с ней почти один размер, разве что она худенькая больно, но куртки мои она вовсю носит или кроссовки.

— Вот это и проблема. — вздыхает Альбина. — Ксюша стала очень хорошо одеваться, Лиль. Она в школу в «дутиках» приходит и в «адидасах», в джинсах и часы у нее электронные на руке, твои?

— «Монтана»? Ну я ей подарила, а что?

— Не должны подростки так одеваться, Лиль. Слишком много вопросов вызывает, люди всякое подумать могут. Сама понимаешь, девочка из неблагополучной семьи, сейчас с родителями не живет… а недавно прямо в школу магнитофон принесла!

— А чего они подумать-то могут? Это я ей все подарила, а у меня купоны в спецзакуп, у нас же команда Комбината, Соломон Рудольфович о нас заботится! И часы оттуда и магнитофон! Подумаешь, у нас у всех магнитофоны есть.

— У Синицыной нету. — напоминает Арина. — Он ей не нужен, она музыку не слушает, она на машину копит.

— Разве что у Юльки…

— Да не в магнитофоне дело! — сердится Альбина. — Лиля, ну как ты не понимаешь, девочка слишком уж… расцвела. Она с какими-то парнями начала у школы встречаться! И ладно бы с ровесниками, а то какие-то птушники с Негритянки втроем ее после школы ждут! Взрослые совсем, по сколько им там лет уже, по двадцать наверное!

— Ого. — моргает Лиля. — А она мне ничего не рассказывала…

— Вот-вот! Сегодня не рассказала об этом, а завтра — о том! Вот так от рук и отбиваются! Это же получается…

— Здорово! — улыбается Лиля.

— В смысле? — хмурится Альбина.

— Ну здорово что у нее теперь друзья и среди взрослых птушников с Негритянки есть. — поясняет Лиля. — Я ни разу с птушниками с Негритянки не знакомилась, они, наверное, интересные…

— Ты что, дура? — косится на нее Арина. — Я тут не местная и то знаю, что с негритянскими каши не сваришь, это ж социальное дно, Бергштейн.

— Так и я не местная, я ж с Кёника. А на Негритянке толком и не была… надо будет пройтись там сегодня вечером.

— Совсем отбитая? Там тебя и закопают.

— Никто меня не закопает, я бегать умею.

— Лиля! — строго прерывает их Альбина и поправляет очки. — Что делать будем? Надо предпринимать меры. Ты сегодня с ней поговори и все выясни — кто такие и что у них за отношения. И чтобы перестала с ними дружить.

— Мне кажется это неправильным. — осторожно говорит Лиля. — Говорить, чтобы дружить перестали. А вдруг у них любовь?

— Ты чего⁈ Не может быть любви между шестнадцатилетней девочкой и здоровенным дылдой из ПТУ! Он уже взрослый!

— Говорят у Гёте в девяносто была шестнадцатилетняя любовница… — задумчиво говорит Арина. — Правда я уверена, что старик ей просто приплачивал чтобы она всем так говорила…

— У Достоевского и Анны Сниткиной было двадцать пять лет разницы. — добавляет Лиля. — А между Менделеевым и Поповой — тридцать четыре. Пикассо своей жены на сорок лет старше был.

— А ты откуда знаешь это все? — моргает Арина.

— Так ты сама мне эти примеры и приводила, когда хотела с Витькой…

— Лилька! — Арина вспыхивает и зажимает рот Лиле. — Заткнись! Помолчи!

— С Витькой? Вы имели в виду Виктора? — прищуривается Альбина. — Значит и тебя этот гад обаял, Арина? Как? Ты же звезда национального спорта, ты же столичная штучка, у тебя поклонников полно, как этот негодяй умудряется вообще?