Из темноты под нижней полкой что-то негромко звякнуло, и болт появился на свет. Сам собой аккуратно выкатился прямо к моей ступне.

Я поднял взгляд. Кузьмич стоял у стены, сложив руки на груди, и смотрел в сторону с видом человека, который ничего не делал и всё отрицает.

— Спасибо, — сказал я.

Он только хмыкнул.

Станок запустился с третьей попытки — сначала кряхтел, как старый холодильник, потом вошёл в ритм и потянул ровно, привычно, с тем самым низким гудением, которое я помнил с детства.

Это был звук работающей мастерской. Правильный звук.

Я рассмеялся. Кузьмич посмотрел на станок. Потом — на меня. Задумчиво почесал лохматую шевелюру.

— Видал? — спросил я. — А ты сомневался.

Вентиляционный фильтр я снял со второй попытки — первая закончилась тем, что я едва не получил корпусом по лбу. Я же мастер, а не уборщик, где бы я наловчился?

Фильтр был забит кристаллической пылью так, что напоминал войлочный валенок: серо-синеватый, плотный, чуть искрящий по краям.

Дождь, к счастью, уже закончился. Я вынес фильтр во двор и хорошенько выбил. Пыль повалила облаком и засветилась на скупом осеннем солнце: каждая крупинка давала крохотную вспышку. Остаточная мана. Старая, застоявшаяся, но ещё живая.

Прошёлся для верности скребком, протёр тряпкой: красота!

— В старые времена собирали такую ману, — осуждающе произнёс Кузьмич, когда я вернулся в мастерскую. — Дед продавал её аптекарям. За хорошую цену.

Я покосился в окно, на облако пыли, которое уже оседало на мокрую землю во дворе.

— А сейчас её продают?

— Сейчас всё покупают готовое. В пакетиках. — Кузьмич обиженно засопел. — И молоко тоже в пакетиках продают.

Чёрт! Молоко! Я же обещал купить ему молока из-под живой коровы! Это чёртов курьер выбил меня, и я совсем забыл про своё обещание домовому.

Но не бросать же всё и не бежать за молоком прямо сейчас? Схожу потом, когда сам проголодаюсь. А пока работаем.

Пообещав себе сходить за молоком позже, я совсем забыл про свой «увлекающийся» характер. Работать я мог от зари до заката, забывая про обед и ужин. А в мастерской нужно было сделать так много…

За верстак я принялся уже в сумерках. Контур освещения над верстаком — первое, что мешало работать нормально. Руны просели от времени. Лампы моргали, давали холодный мёртвый свет, от которого через час начинали болеть глаза.

Закрывающую панель с контура я снял аккуратно, положил на верстак, покрытый чистой ветошью.

Работа была медитативной. Резец шёл по старым канавкам, я только направлял — чуть сильнее там, где руна стёрлась, чуть мягче там, где линия сохранилась.

Рядом лежал щуп — шестой, дедов любимый, с тёплым зелёным огоньком.

После каждого сегмента я прикладывал его к панели: проверить, не ушла ли новая линия в сторону, не пересекается ли с соседней? Пересечения — это короткое замыкание в лучшем случае. В худшем — выбитые руны по всей цепи.

Кузьмич устроился на углу верстака. Сидел, поджав ноги, и с умеренным скепсисом следил, как движется резец.

Я работал, не обращая внимания на этот его скепсис. Всё-таки стаж у меня большой, знаю, что делать. И нечего так смотреть.

Щуп мигнул зелёным — чисто.

Следующий сегмент…

Наконец, работа была закончена, и я поставил панель на место. Подождал секунду. Включил контур.

Лампы над верстаком загорелись, и свет пошёл тёплый и ровный. Такой, при котором не устают глаза и не кажется, что работаешь в морге.

Кузьмич зажмурился, как кот на солнце. Медленно, с видимым удовольствием.

Я только тут и сообразил, что мастерская, должно быть, жила на этом моргающем белом свете уже несколько месяцев, мучая домового.

Со вздохом облегчения убрал резец и щуп на место.

И тут же забурлил живот. Я не только про молоко для Кузьмича забыл. Я и поесть забыл. А в мастерской — ни крошки. Нужно срочно бежать в магазин.

Накинул куртку и вышел на крыльцо. Дверной замок щёлкнул за спиной с привычным сухим звуком — этот звук я помнил с детства.

Чистый воздух наполнил лёгкие, потянуло дымком, прелыми листьями. Как же всё-таки хорошо в Зареченске!

Осень пахла мокрым асфальтом и дымом: кто-то жёг листья в соседнем дворе, нарушая, вероятно, сразу три городских постановления.

Вывеска наша висела над дверью немного криво, буквы «Т» и «а» — сильно облезли. Покрасить или заменить?

Покрасить дешевле и честнее — это ведь дедова вывеска.

— Добрый вечер.

Я обернулся.

По тротуару шла девушка примерно моего возраста — в тёмно-зелёном пальто, с матерчатой сумкой на плече, из которой торчал пучок сухих трав: валериана и что-то смолистое.

Соседка, наверное. Из «Зелёной аптеки».

— Добрый, — отозвался я.

Она остановилась, с улыбкой посмотрела на вывеску, потом на меня. Шатенка, тоненькая, лёгонькая, как пёрышко.

— Неужели мастерская открывается? — спросила она. — Я видела свет в окне, подумала — не грабители ли?

— Не грабители. Алексей Тихонов. — Я кивнул на табличку. — Внук.

— Елена Морозова. — Она чуть наклонила голову. — Мы по соседству. «Зелёная аптека».

— Видел вашу вывеску. — Я подумал секунду и предложил: — Заходите, если что-то сломается. Или если клиенты спросят, я уже принимаю заказы.

Елена посмотрела на меня с лёгким интересом. Так оценивают именно соседей: а вдруг пьющий или музыку громко включает?

— Хорошо, — сказала она. — Если понадобится — загляну. Удачи.

И пошла дальше.

Кожаные сапожки на удобном каблуке, струящийся плащ…

Я постоял ещё немного, глядя ей вслед. Потом вздохнул и пошёл в магазин. Нужно было закупиться продуктами.

Я теперь тут живу, так что, надо думать о жизни.

И где-то найти Кузьмичу живого молока, а то опять будет вздыхать.

Раскладушка скрипнула, когда я повернулся на бок, и этот звук разлетелся по всей подсобке. Я лежал ещё секунду, не открывая глаз, прислушиваясь к тишине мастерской.

Было тихо, только за дверью кто-то тихонько ворчал.

Кузьмич. Значит, утро.

Я сел, провёл ладонью по лицу. В щель между занавесками просачивался серый осенний рассвет. Не такой мутный, как вчера, без дождя.

Я прислушался: а вдруг ещё капает? Но было тихо. Лишь где-то на улице прогудела маршрутка. Дождь кончился — хороший знак.

Встал, натянул свитер прямо поверх футболки, в которой спал сегодня.

Подсобка дышала холодом: батарея в ней не работала, её срочно нужно было менять. Спасал тепловой артефакт в углу. Маленький, бочонком, с рунами по ободу. Но заряд в нём сел уже до самого донышка. А ведь впереди зима.

Вот же ещё проблема — надо бы подумать про отопление. Спать в холоде, конечно, полезно, но только до определённого градуса. А потом можно и простудиться.

Я вышел в мастерскую.

Кузьмич стоял у верстака и смотрел на него с таким видом, как будто тот был виноват во всех его жизненных невзгодах. Сам домовой выглядел чуть лучше, чем вчера: менее серым, что ли. Словно мой приезд сбил с него немного пыли.

С домовыми так и бывает. Без хозяев они зарастают шерстью и грязью, пока не превращаются в какой-нибудь пыльный комок.

Но если хозяин вернулся вовремя — домовой постепенно приводит себя в порядок. Это, видимо, происходило сейчас и с Кузьмичом.

— Пусто, — сообщил он мне без приветствия. — Ничего не вижу! Ни одной подозрительной капельки!

— Доброе утро, Кузьмич, — поздоровался я.

— Кому доброе, — буркнул он. — А как по мне — так и злее некуда. Молоко обещал? Ну и куда оно убежало? Спряталось под верстак?

Домовой сунулся под верстак, потом заглянул под самую нижнюю полку. По-моему, он переигрывал.

Ну не было вчера в соседних «Продуктах» свежего молока, только позавчерашнее. Бежать куда-то ещё было уже поздно, и придумал, как решить проблему иначе.

— Будет тебе молоко, — прищурился я.