— Ты три итерации сделал на узловой символ, — произнёс осуждающе Кузьмич.

Я обернулся. Домовой смотрел на меня с прищуром. Целился. Ждал, что отвечу в своё оправдание.

— Ну и что? — спросил я, пожав плечами.

— Дед делал за две, — пояснил он и опять стал меня разглядывать.

Я подождал. Молчание у Кузьмича всегда было частью фразы. Он явно собирался сказать что-то ещё.

— Но лак ты хорошо развёл, — подытожил наконец домовой.

Я медленно выдохнул.

Мешочек с пирожками грел живот. Кузьмич меня похвалил. Первый клиент ушёл довольный. Пора и покушать.

После пирожков и чая с вареньем я взялся за создание журнала заказов.

Взял тетрадь, карандаш и линейку, расчертил пару страниц, сделав колонки: дата, заказ, материалы, время на ремонт, сумма, примечания.

Дед всегда вёл журнал от руки. И отец тоже. Я мог бы создать электронную таблицу, но захотелось продолжить традиции.

Закончив чертить, я написал:

«12 сентября. Самовар бытовой, заговор кипяток-люкс, модель „Ярославль-3“. Повреждение: осыпание рунного слоя на нагревательном контуре, блокировка контура осадком. Материалы: рунный лак (5 мл), медная проволока (30 см), щуп № 5. Время: 2 часа 20 минут. Сумма: 800 рублей.»

Восемьсот рублей. От восьмисот сорока семи тысяч долга осталось восемьсот сорок шесть тысяч двести. Математика была беспощадной и одновременно — забавной. Пути в тысячу ли начинаются с первого шага. Кто-то же умный это сказал. Скорее всего, тот, кто никогда не чинил самовары.

Я положил ручку и взял вторую тетрадь, которой суждено было стать журналом для расходников.

Рунного лака хватит от силы на два-три несложных заказа, потом придётся покупать. Лак шёл по семьсот рублей за флакон в «МагДепо», и это была самая дешёвая марка, от которой потом слоились руны при перепадах температуры. Хороший лак стоил от полутора тысяч.

Хорошо хоть медной проволоки в мастерской осталось достаточно. На самовар ушло меньше, чем ожидал, так что отцовского запаса пока хватит.

Резцы. В наличии все размеры. И это огромный плюс.

Кристаллы-фиксаторы… Ноль. Ни одного. Отец расходовал запасы и не пополнял — понятно теперь почему.

А без фиксаторов я мог работать только с простыми схемами, где удерживающий контур можно было заменить тройным прогоном проволоки. Это работало, но медленнее. И не для всего.

Заточку резцов можно делать самому — точильный камень был, я вчера видел его на нижней полке. Повозиться, правда, придётся. И с самыми тонкими не факт, что справлюсь. Хотя тонкие и нужны редко.

С лаком и фиксаторами сложнее: срочно требуются деньги.

Но первые деньги уже есть. И скоро будут ещё клиенты, я же видел, как загорелись глаза у бабы Нюры.

— Молоко! — раздалось из угла тихое и с укором.

Я не повернул голову.

— Сказал же — в полдень.

— Почти полдень. Часы вон смотри, что показывают.

Я посмотрел на часы. Было одиннадцать сорок три.

— Без семнадцати полдень, — уточнил я. — Ещё семнадцать минут.

Тихое сопение из угла выразило всё, что домовой думал о подобной точности.

— Обещал-обещал, — проворчал он. — А нетути.

— Обещал. Или скоро само придёт, или сбегаю принесу. Мне просто надо сначала закончить с журналом. Подожди, я уже почти всё записал.

— Пишешь и пишешь, — продолжал сердиться домовой. — Дед тоже всё писал. А молоко бесконечно парным не будет. Остынет оно.

Это было неоспоримо. Я быстро дописал последний столбец и закрыл оба журнала. Положил их рядом.

И тут в дверь постучали. Немного робко, но настойчиво.

Я открыл. На пороге стояла женщина лет пятидесяти с тяжёлой холщовой сумкой и лёгким смущением на лице.

Это была Нина Георгиевна, соседка из дома напротив. Её я тоже помнил с детства: она всегда выходила во двор в одном и том же клетчатом переднике. Сейчас передника не было, но лицо было всё такое же — круглое, доброе и слегка озабоченное.

Она вошла, огляделась с интересом: как это я тут один живу?

Кузьмич спрятался, но я краем глаза поймал едва заметное шевеление тени под верстаком.

— Вот, — Нина Георгиевна полезла в сумку и выставила на стол литровую банку. — Как вы вчера и просили, прошлась по соседям. Дневной дойки, от Степановых из третьего подъезда, они держат козу. Каждый день можно будет брать или через день, как вам удобно. Семьдесят рублей баночка.

Потом она достала утюг — советского ещё вида, увесистый, с выщербленной пяткой — и кофеварку. Кофеварка была новее, но пострадала серьёзней: на крышке темнел потёк и пахло горелой маной.

— У меня дома много таких вещей накопилось, — вздохнула она. — Всё откладывала. Потом ваш папа закрылся, а в новую мастерскую пошла — так мне за утюг столько насчитали, что я решила: пускай лежит. Дорого у них.

— В «МагСервисе» по прайсу дерут, — согласился я. — Давайте посмотрю.

Мы договорились быстро и, как мне показалось, к взаимному удовольствию. Она пообещала раз в два дня приносить от Степановых молоко. Козье, что Кузьмичу, по моим догадкам, должно понравиться больше. Ну а я буду чинить её вещи без очереди.

Нина Георгиевна расцвела, пообещала завтра же принести чайник и сломанный будильник с рунным звонком. Ушла довольная, аккуратно притворив за собой дверь мастерской.

Я поставил банку с молоком на угол верстака и позвал:

— Кузьмич? Ты куда пропал?

Тишина.

— А у меня для тебя подарок. Молоко. Козье. Парное. От Степановых. Как и обещал, ровно в полдень.

Тень под верстаком качнулась. Выбрался Кузьмич — маленький, лохматый, с видом существа, которое ни в каком молоке решительно не нуждается.

Я налил ему в блюдце молока и пошёл ставить чайник.

Когда оглянулся, блюдце уже было у Кузьмича в руках. Я заварил чай и поставил на стол клубничное варенье.

Эх, жаль пирожки кончились! Их всего-то было шесть штук — румяных, кисло-сладких.

Думал — наелся, а час прошёл — ещё бы столько же съел. Заговорённые они были, что ли?

— Завтра покажу тебе, где резцы, — произнёс Кузьмич негромко, не поднимая взгляда от блюдца. — Те, что дед держал для самой важной работы.

Я улыбнулся.

— Спасибо.

Больше я ничего не добавил, и он тоже промолчал.

Занят был мой домовой — молочные усы отращивал. Пенка-то пышная у парного молока.

Утюг выглядел, как почтенный долгожитель.

Советский, килограмма на полтора, с пяткой, выщербленной в двух местах, будто его роняли об угол верстака или он сам прыгал с гладильной доски в знак протеста. Рунная дорожка на подошве стёрлась примерно наполовину.

Я разобрал его, разложил детали на суконной подстилке и взялся за щуп. Диагностический стол с треснутым кристаллом по-прежнему стоял в углу молчаливым напоминанием. Я на него даже не смотрел — не хотел расстраиваться. Судя по всему, придётся мне сначала долги выплатить, а уже потом кристалл покупать.

Щуп был дедовский, с тонким чувствительным жалом: не так удобно, как полноценная диагностика, но руки помнят, что и как искать.

Рунная дорожка оборвалась у второго символа от пятки — там, где гравировка совсем ушла в металл, стёртая десятилетиями.

Я сделал пометку в журнале: «Утюг Н. Г. Семёновой. Дорожка: обрыв на симв. 2 от пятки. Лак — есть. Восстановить дорожку полностью, проверить замыкание».

Резцы я уже знал какие нужны. И что пора бы их подточить — тоже знал. Повертел в руках, повздыхал. Ну вот что делать? Тратить пару часов на заточку?

И тут вдруг громко хлопнула дверца подсобки, и Кузьмич появился из неё с видом домового, у которого нет ко мне никакого конкретного дела. Ну вот просто решительно нет и всё тут.

В руке домовой держал кружку с молоком.

Поставил её передо мной на край верстака, молча сел рядом. Вот так он и помогал деду работать. С его приглядом сразу всё спорилось.

— Спасибо, — просто сказал я.

Кузьмич не ответил. Угнездился поудобнее и стал прихлёбывать молоко.