Поставил его на верстак, достал щуп. Пятый, что из пенала деда.

Длинная медная игла с рукоятью из берёзы была немного тяжелее, чем я привык, но чуткая. Приложил кончик к боку самовара, закрыл глаза и стал слушать.

Картина собиралась медленно, как осадок в стакане воды. Кипятильный контур шёл от основания — три кольца рун, вложенных одно в другое. Внешнее держалось. Среднее — почти. А вот внутреннее…

— Узловой символ поплыл, — сказал я вслух. — Перегрев. Судя по характеру — не однажды самовар перегревали, а регулярно. Раз десять кипятили досуха беднягу, не меньше.

За спиной что-то скрипнуло. Это Кузьмич подкрался и устроился на верхней полке стеллажа, там, где раньше стояли банки с лаком. Сидел и смотрел с видом человека, который пришёл принимать экзамен.

— А патрубок? — спросил он. — Неужто работает?

— И патрубок тоже едва дышит. Держит ману с утечкой. Поэтому и грел долго: половина энергии уходила в воздух.

— Хм, — сказал Кузьмич. — А делать чего решил?

— Буду восстанавливать внутреннее кольцо, перекладывать патрубковый узел. Потом полный прогон — проверю, не потянуло ли чего следом.

— Дед бы делал иначе, — не согласился Кузьмич. — Через обратный прогон. Он сначала нагружал цепь от конца, смотрел, где просядет.

Я знал этот метод — быстро, наглядно, почти без инструментов.

— Можно бы и так, — ответил я. — Да пока нечем. У деда был диагностический стол, и он видел всю цепь сразу, как схему. У меня же — только щуп и руки. Если я сделаю обратный прогон вслепую — могу упустить слабое место между узлами. Тогда самовар сгорит совсем. Мой способ длиннее, зато точнее.

Кузьмич коротко хмыкнул. Это было похоже на согласие.

Я взял резец.

Узловой символ — это не просто закорючка на металле. Это структурная точка, через которую магический контур собирается в единое целое. Когда он плывёт от перегрева, руна не исчезает — она деформируется, и цепь начинает работать криво. Восстанавливать руну приходится миллиметр за миллиметром. Но к кропотливой работе мне не привыкать.

Я гравировал медленно. Резец скрипел и грелся, медная стружка завивалась тонкими рыжими спиральками.

Наконец рунный узор стал чётким.

— Теперь нужен лак, — сказал я и потянулся к полке.

Но оба тюбика, что там стояли, оказались засохшими. Один полностью, второй наполовину, с затвердевшей пробкой у носика.

Я покрутил тюбики в руках, вскрыл оба, выдавил остатки из второго в крышку от банки, добавил две капли разбавителя и начал растирать деревянной палочкой.

Консистенция вышла неправильной — слишком густой.

Ещё капля. Ещё немного растереть. Наконец консистенция стала привычной, с такой мне и приходилось работать.

Взял обрезок меди, провёл тонкую полосу. Лак лёг ровно. Высох через полминуты. Сойдёт.

— Самодеятельность, — буркнул Кузьмич с полки.

Залез на верхотуру и надзирал теперь оттуда за мной.

— Экономия, — поправил я. — Большая разница.

Аккуратно нанёс лак на восстановленный символ. В один слой. У свежей гравировки поры открытые, лак ложится хорошо.

Поднёс горелку, дал просохнуть, потом снова взял щуп.

Внутреннее кольцо собралось, а вот переход к патрубку давал лёгкий разброс маны.

Я вздохнул и начал проходить резцом второй круг гравировки.

Кузьмич на полке не шевелился, только сопел иногда.

За окном двор жил своей жизнью: время от времени раздавались чьи-то шаги, хлопала дверь подъезда, где-то далеко завёлся и уехал мотоцикл.

А потом цепь вдруг заработала.

В какой-то момент щуп перестал находить изъяны. Внутреннее кольцо, среднее, внешнее — все три заработали ровно.

Я распрямил спину и с облегчением опустил щуп. Включил контур.

Руны на боку самовара вспыхнули медным светом — слабым, как угли в гаснущем костре. Вода в патрубке начала прогреваться — я чувствовал это через ладонь, прижатую к боку.

Улыбнулся: а ведь получилось!

Без диагностического стола, с самым скромным инструментом. Да и повозиться пришлось всего часа два с небольшим. Молодец я, однако!

Кузьмич на полке долго молчал. Потом слез, подошёл к верстаку, посмотрел на самовар снизу вверх.

— Ровно нагрев идёт, — сказал он наконец, тщательно пряча одобрение.

— Ровно, — согласился я.

Начал раскладывать по местам инструменты. Резец, щуп, крышка с остатками лака — всё на полку. Мелкий мусор от ремонта смахнул щёткой.

А Самовар стоял на верстаке, словно свадебный генерал, и гудел ровно и музыкально. Руны на его боку светились магическим медово-жёлтым светом. Заклинание кипятка сидело на месте как влитое, узловой символ держал распределение тепла без единого перекоса.

Я вытер руки ветошью.

Не идеально, конечно, сделал. Идеально было бы с нормальным кристаллом-фиксатором рун, а не с тем огрызком, что я нашёл на третьей полке. Но всё равно хорошо.

Вскоре в дверь постучали.

— Открыто! — крикнул я.

Баба Нюра вошла в клубах осеннего воздуха — с улицы тянуло мокрым листом и дымом от чьей-то трубы. Она была в том же платке, что и утром, только поверх кофты добавился передник с кармашками — видно, заглянула ко мне прямо из дому.

— Ну как? — спросила она с порога, ещё не видя самовара.

— Уже готов, — сказал я и посторонился.

Баба Нюра подошла к верстаку. Посмотрела на самовар и всплеснула руками. Потом наклонилась, прищурила один глаз, сверяя свечение рун с каким-то внутренним эталоном, известным только ей. Приложила ладонь к боку самовара. Подержала.

— Греет-то как ровно, — сказала она, не столько мне, сколько самовару. — Словно помолодел на двадцать лет.

— Вода ровно сто градусов, — подтвердил я. — Там раньше была горячая точка у основания носика — теперь её нет. Утечки по контуру тоже нет.

Баба Нюра, не убирая ладони, потянула носом и вдохнула немного пара.

Я не удивился. Для неё это был осмысленный ритуал проверки, выработанный за десятилетия, и он стоил любого моего щупа.

— Да, — сказала она наконец и убрала руку. — Вот так всё и должно быть. Иван так же чинил. Чтобы как новенький.

Что-то тёплое кольнуло у меня под рёбрами.

Я не ответил — просто кивнул.

— Сколько с меня? — Баба Нюра уже тянулась к кошельку, пухлому и застёгнутому на кнопку.

— Восемьсот рублей, — сказал я. — Работа плюс один компонент, который я взял из запасов.

По меркам района это было скромно. По меркам «МагСервис Плюс» — смешно.

Я знал прайс конкурентов: они бы взяли за такую работу две с половиной тысячи. Да ещё триста за диагностику и ещё что-нибудь за срочность, если бы клиент торопился.

Баба Нюра открыла кошелёк и стала выкладывать купюры. Ровно восемьсот рублей сотками.

Потом спохватилась и полезла в авоську. Вытащила пакет с пирожками и небольшую баночку тёмного стекла с жестяной крышкой.

— Это варенье, — сказала она строго. — Не вздумай отказаться. Клубничное, сама варила. А пирожки — с поздним щавелем.

Я посмотрел на баночку и пирожки. В животе заурчало.

— Спасибо, Анна Петровна. Как же я могу отказаться от клубничного-то варенья?

— Кушай на здоровье, — улыбнулась она.

Я убрал деньги в ящик стола. Баночку переставил на подоконник, а пирожки прижал к животу. Сейчас они туда и отправятся!

Баба Нюра упаковала самовар в авоську.

— Пойду Клавдии расскажу, — произнесла она уже у двери. — И Зинаиде с Львовной. У них тоже старых вещей накопилось. У Зинаиды, слышала, вытяжка колдует третий месяц — то включается, а то нет.

— Буду рад помочь, — сказал я. — Пусть заходят.

— Зайдут, — пообещала баба Нюра с уверенностью человека, который лично проследит за тем, чтобы клиентов у меня прибавилось.

Дверь закрылась.

Восемьсот рублей, баночка клубничного варенья, пирожки со щавелем…. И самое ценное — фраза «Иван так же делал».

И хорошо-то как стало сразу. Светло на душе. А сейчас и желудку устрою праздник. Это же надо — пирожки со щавелем, как в детстве.