Я вписал это аккуратно и передал лист обратно Палычу.

Он прочитал. Кивнул.

— Хорошо. Давай будем писать чистовик.

Мы работали минут двадцать. Палыч диктовал, я писал.

Он знал, как строится официальный документ, я знал, что именно нужно объяснить. Получалось складно и даже убедительно, хотя я не очень верил, что это поможет. Ведь дело было не в документах, а в страстном желании «МагСервиса» прикрыть мастерскую.

Из подсобки донёсся негромкий стук — Денис передвигал ящики.

А потом в углу зашёлся кашлем Кузьмич.

Виктор Палыч поднял голову. Посмотрел в угол.

— Домовой? — спросил он.

— Он, — сказал я. — Болеет.

Виктор Палыч не удивился.

— В нашем доме тоже был домовой, Липуня, — сказал он. — Давно. После ремонта в девяносто восьмом ушёл. Мы тогда плинтус по дурости поменяли — он и ушёл.

Я посмотрел на Кузьмича, он не отреагировал. Показался, но сидел, ссутулившись.

— Поправится? — спросил Виктор Палыч.

— Не знаю, — сказал я честно.

Это была правда. Я не знал, что за болезни бывают у домовых. Видел, что ему плохо, понимал, что это не простуда, не случайный сквозняк.

В доме была чужая вещь. Вещь, которую сюда принесли намеренно, с недобрым умыслом. Иммунитет порогового знака не сработал, и дом заболел.

Палыч сложил бумаги, выровнял стопку.

— Возражение обязательно подавайте сегодня, — сказал он. — Пока не пришло официальное уведомление о приостановке лицензии. Потом будет сложнее — придётся оспаривать уже состоявшееся решение, а не предупреждать его.

— Сегодня же подам, — пообещал я.

Он встал. Надел шапку. Помедлил у двери.

— Лариса Николаевна не виновата, — сказал он негромко. — Просто чтоб вы понимали.

— Я понимаю.

Он кивнул — коротко, по-военному, и вышел. Дверь закрылась.

Я смотрел на стопку бумаг на верстаке. За окном было серо. Белый день, а света уже почти не осталось.

Из подсобки снова донёсся стук, из угла — кашель. Сухой, надсадный.

Я встал, налил в блюдечко молока и поставил рядом с Кузьмичом.

Он грустно посмотрел на блюдечко. Потом на меня.

— Сегодня разберёмся, — сказал я.

Домовой кашлянул ещё раз и отвернулся. Я ни разу не видел его таким.

— Кузьмич, — позвал я негромко.

Он кашлянул.

— Объясни мне? — попросил я. — Пороговый знак работает. Как они прошли, эти гады, которые пакетик подкинули?

— Пороговый знак не видит злого умысла в своих.

— То есть? — удивился я. — Какие они, нафиг, свои?

— Пороговый знак чует чужих. С худом, с завистью, с умыслом против дома. — Домовой помолчал и вздохнул. — Своих он не трогает. Своему мастерская открыта, даже если он тебя убивать пришёл.

Я понял.

— И если свой принёс чужую вещь намеренно — порог не остановит, да?

— Пороговый знак — не судья, — сказал Кузьмич. — Судья человек. Если один человек признал другого своим, тот имеет право входить в дом.

Я прошёлся вдоль верстака, вспоминая вчерашний вечер.

Семён Аркадьевич привёз три ящика. Ящики стояли у порога. Дверь была не заперта.

Я всё проверил, а потом отвлёкся на звонок Лены. Буквально на минуту.

Однако, за Семёна Аркадьевича мне поручилась Лена.

Но ведь мог кто-то приоткрыть дверь и сунуть пакетик, пока я разговаривал? В теории — мог.

— Кузьмич? — спросил я, не оборачиваясь. — Ты видел, кто заходил вчера, пока я товар принимал?

— Нет, — сказал он. — Не видел я. Старый стал.

Я обернулся. В слезящихся глазах домового была тоска.

— Я не заметил, — сказал он тихо. — Видел только, что в дом зашли свои. Не стал смотреть, кто.

Я так и плюхнулся на табурет. Вот оно как: смотрел и не видел. Чудно же устроено у домовых зрение!

— Дом болеет, — сказал Кузьмич. Голос был совсем слабый. — Когда свой предаёт — дом это чувствует.

И тут я вспомнил.

Дед рассказывал про болезни домового, и я слышал это краем уха в детстве, не думая, что когда-нибудь пригодится. А ещё был наговор для домового, когда тот занедужит.

Даже не заклинание, а просто слова, которые надо говорить над угощением. Деревенский, старый наговор.

Я взял блюдце с молоком, накрыл его ладонью и сказал негромко, по памяти, иногда путаясь в словах.

— Хозяин дома, дом тебя-меня держит, дом тебя-меня помнит, возьми молоко от сердца — не от страха, пей на своё-твоё здоровье.

Кузьмич посмотрел на меня с удивлением.

Потом взял блюдце, медленно, аккуратно начал пить. Выпил до половины. Поднял голову. Кашлянул, но уже короче, без хрипа в конце.

— Немного полегчало, — сказал он.

— Немного — это уже хорошо, — сказал я. — Найду гада — совсем вылечишься.

Я взял бумаги со стола и стал одеваться. Возражение надо было подать сегодня, это Палыч сказал правильно.

А завтра я начну искать того, кто из своих оказался чужим.

За окном тихо-тихо шёл первый снег.

Ещё не зимний, а тот, что ложится и сразу тает, оставляя на асфальте тёмные пятна. Но всё же это был снег. Зима началась.

Я сидел за верстаком с кружкой горячего чая, смотрел в окно и думал о том, что вчера был странный день. Так хорошо начинался и вдруг стал плохим.

Кузьмич дремал в своём углу, за старым радиатором. Дышал с хрипом, но хотя бы не кашлял. Молоко помогло, наговор помог, но хрип не ушёл совсем. Дом болел, и с этим я пока ничего не мог сделать.

Пока я думал, чай совершенно остыл, пришлось допивать едва тёплый.

Итак. Первое декабря, утро. Возражение в МИББ я вчера вручил лично, завизировал, копия у меня в папке.

Хорошо, что Виктор Палыч помог. В тексте были такие головоломные формулировки, что инспектор Горохов три раза перечитал и всё равно, кажется, ничего не понял. Зато принял.

Теперь — другой вопрос.

Я закрыл глаза и уже в который раз прокрутил мысленно тот вечер, когда подкинули порошок.

Семён Аркадьевич приехал, когда Дениса уже не было. Студент в тот день ушёл пораньше, к контрольной готовиться. Было семь часов тридцать минут, но на улице уже заметно стемнело.

Ящики Семён Аркадьевич выгрузил из машины, завёз на тележке, поставил у порога. Он и сам там стоял, пока я сверял товар по описи.

Потом позвонила Лена. Я нажал «ответить», отошёл от дверей и повернулся к ящикам спиной.

Семён Аркадьевич… он, кажется… прошёл в мастерскую и сел на табурет. Наверное, боялся, что разговор будет долгий.

Ящики остались у входа. Без присмотра.

Дверь была открыта, я не запирал её за Семёном Аркадьевичем, зачем? Кузьмич спал, утомившись утренними попытками МИББшников прорваться в мастерскую.

Две минуты, ну, максимум пять я стоял спиной к двери и разговаривал с Леной. Кто угодно мог зайти в этот момент. Прихожая — она же приёмная. От улицы её отделяют только порог и ступенька. Видеокамеры у меня нет, не успел поставить, всё откладывал.

Кто-то, кому мастерская хорошо знакома, вошёл, сунул в стоящий у дверей ящик пакет с кристаллическим порошком без маркировки ЕМР и тихонько вышел.

И вот ещё какая загвоздка. Это был фабричный пакет. И подсунули его прямо перед визитом проверяющих МИББ, словно здесь какой-то договорняк. Жалобу припасли, понимаешь, знали, когда прийти…

А не один ли человек всё это сделал?

Жалобу написала Лариса Николаевна Тихомирова, Садовая, восемнадцать. Муж работает в МИББ, его прижали, она и подписала. Но что, если она и подкинула порошок?

Может, она раньше уже бывала в мастерской отца, и её визит засчитался за дружеский?

Лариса Николаевна заготовила какую-нибудь легенду про сломавшуюся духовку, но заглянула, увидела мою спину, сунула пакетик и удалилась тихонько.

Кузьмич кашлянул.

— Найду! — сказал я вслух. — Разберёмся!

Встал и пошёл одеваться. Нужно было поговорить с Ларисой Николаевной.

На улице снег лежал тонким слоем — городской, мокрый, примятый чужими подошвами. Он едва выпал, а уже выглядел усталым.