Вот так, за уборкой, я дошёл до самой нижней полки. И там, за коробкой с бракованными кристаллами и мотком медной проволоки, обнаружил небольшой деревянный ящик тёмного дерева с латунными уголками.

На крышке была вырезана монограмма: «И. Т.». Иван Тихонов. Дед.

Я повертел ящик в руках, попробовал открыть крышку, но ничего не вышло. Ящик был заперт, да ещё и особым ключом. Дед такое любил: закрыть и зачаровать.

— Кузьмич! — позвал я. — А где ключ?

Домовой вдруг настороженно насупился.

— Потерялся ключ, — буркнул он, глядя в сторону. — Не знаю, куда это он мог деться. Давно дело было, забыл всё.

Вот оно, значит, как. Всё ещё не доверяет мне, значит, Кузьмич. Секреты у него от меня… Ладно. Потом разберусь.

Я поставил ящик на место.

Кузьмич облегчённо засопел и принялся вытирать с полки несуществующую пыль.

Я почесал щёку с уже пробивающейся щетиной. Ну-с, подведём первые итоги.

Резец заточить — это час работы, да и не всякий заточишь в домашних условиях. Мда…

Три хороших щупа… Их хватит на диагностику самого простого: холодильники, чайники, утюги.

Кристалл рабочий, мерить можно, осторожно, с поправкой на трещину.

Паяльник — настоящее золото, такого теперь не делают.

Плюс мои рунные отвёртки.

На базовый ремонт — на то, чтобы прокормиться, — этого хватит. Не разгуляешься, но и с голоду не помрёшь.

А вот диагностический стол… С ним-то что делать?

Обернулся к столу — стоит у дальней стены, мёртвый, тёмный, рунная плита затянута пылью, индикаторы погасли. Без диагностического стола мне было никак нельзя. Если поломка простая, руками да щупами причину найду. А в сложном буду тыкаться вслепую, гадать, по чём зря.

— Стол надо починить первым! — сказал я вслух.

Кузьмич презрительно шмыгнул носом.

— Эк размахнулся, — проворчал он. — На что ремонтировать-то будешь? Денег-то нетути. Я ж считать обучен. Я при Иване весь приход-расход в уме держал, пока он бумажки терял. За один твой гравёр — пол-лавки у Морозовых купить можно.

— Да знаю я, знаю.

Я не стал спорить с Кузьмичом. Спорить с домовым о деньгах — всё равно что спорить с весами о собственном весе. Они правы, и от этого не легче.

— Ничего, начнём с того, что есть, — ответил я. — Наведём чистоту. Что-то заработаем и починим стол. Ну да, не сразу, конечно, починим, но со временем всё получится.

Чтобы слова не звучали пустой бравадой, я снова взялся за тряпку.

За спиной стало подозрительно тихо.

Я решил было, что Кузьмич обиделся и ушёл дуться в свой угол. Но потом вдруг в углу зашуршало что-то и стукнуло.

Я оглянулся. Оказывается, это домовой вернулся с веником из ивовых прутьев.

Не глядя на меня, он молча взялся мести от угла к порогу. Я хмыкнул и тоже углубился в уборку.

Так мы с ним и работали — я наверху, он внизу. Тряпка скользила по дереву, веник шуршал по полу, и эти два звука дружно сходились где-то посередине мастерской.

За окном постепенно синело, потом загустело до фиолетового.

На стекле зажглись отражения двух ламп — нашей и чужой, той, что стояла через дорогу. В Зелёной Аптеке тоже ещё не спали.

Я выжал тряпку в последний раз, разогнул спину и оглядел мастерскую. Славно поработали! Верстак аж блестит!

Кузьмич домёл до порога, аккуратно подбил кучку мусора к щели под дверью и оставил так, будто к утру она сама на улицу уйдёт.

Может, и уйдёт. У него свои порядки.

Аккуратно прислонив веник к стене, домовой буркнул в темноту, не глядя на меня:

— Молока бы, эх… Дом без парного молока — ну какой это дом!

— Завтра, — отозвался я. — Будет тебе завтра самое настоящее парное молоко.

Он хмыкнул и неспешно, вразвалочку ушёл спать. Дошагал до угла и растворился в полутьме, словно его и не было.

Мне же отдыхать было ещё рано. Большую пачку бумаг разобрать требовалось. Отцовы долги.

Или на завтра их отложить? Я же с дороги, да и уборку вон какую осилил.

Глаза начали предательски слипаться, но я вдруг почувствовал, что надо бы всё-таки разобрать сегодня бумаги.

Завтра проблем добавится. Придут ещё бумаги из МИББ. Где-то в этом городе уже лежал на чьём-то столе наш адрес, и кто-то ставил под ним печать.

Я решительно встал. И решительно… пошёл искать раскладушку.

«Завтра, — сказал я себе. — С бумагами — завтра. Иначе я тут сидя усну. Ничего страшного не случится, если бумаги полежат до завтра».

Никуда они не убегут. Разберусь и с этим.

Ночевать я решил прямо в мастерской, в гостиницу не поехал.

Квартиру отец продал, наверное, пытался покрыть долги. Но дед и в хорошие времена часто оставался ночевать в мастерской, почему бы мне не попробовать?

Раскладушку я нашёл в подсобке — там же, где дед её и оставил, судя по всему, лет двадцать назад.

Пружины ныли как голодный кот. Одеяло пахло нафталином и ещё чем-то неуловимым, стариковским, домашним. Я лежал, смотрел в потолок, где даже в темноте угадывались подтёки от старой протечки, и слушал, как Зареченск засыпает за окном.

Думал об отце и о деде. Вспоминал наши споры, когда я собрался ехать покорять Москву. Дед ругался, а отец поддержал меня, сказал, что, возможно, у меня свой путь, не связанный с семейным делом. А ещё сказал, что если мне судьба работать тут, в мастерской, то я обязательно вернусь.

Я тогда посмеялся: что значит судьба? Ерунда же! Я был полон амбиций, мечтал заявить о себе во весь голос, надеялся, что большой мир примет меня.

Он и принял. Повертел, прожевал и выплюнул. И вот я опять дома, в семейной мастерской. Только ни деда, ни отца больше нет.

За этими мыслями я и заснул, под утро.

Проснулся от того, что кто-то колотил в дверь. Стук был громкий, тяжёлый и даже какой-то наглый.

Я встал, поморщился — спина отозвалась ожидаемо, — натянул джинсы и пошёл босиком открывать.

За дверью стоял курьер в форменной куртке с эмблемой МИББ — Магической Инспекции Бытовой Безопасности. Это был совсем ещё молодой парень с планшетом и выражением лица человека, которому осталось развезти ещё двадцать таких же конвертов.

— Тихонов Алексей Сергеевич? — спросил курьер, глянув в планшет.

— Он самый.

— Заказное. Распишитесь. — Он сунул мне в руки планшет, ткнул пальцем в нужную строчку и прошипел сквозь зубы: — Я бы на вашем месте отказался от такого сомнительного наследства.

— Спасибо, в советах пока не нуждаюсь.

Я взял стилус. Чуть помедлил, потом размашисто расписался.

Курьер строго посмотрел на меня, потом на подпись и вручил мне конверт.

Конверт был плотный, с гербовой печатью: двуглавый орёл в рунном круге и надпись «МИББ» строгим казённым шрифтом. Такие конверты приходят, когда государство решило, что пора взыскать с тебя сразу за все грехи.

Курьер тут же ушёл, не прощаясь. А я положил конверт на верстак, надел рубашку и поставил греться чай.

Кузьмич тоже проснулся, вылез из-за шкафа и затаился у батареи. Тихо так сидел, боялся даже пошевелиться. Только сопел, жалея то ли меня, то ли мастерскую.

Мне некогда было разбираться в его настроении, потому что я уже вскрыл конверт.

Внутри лежал официальный бланк с тремя печатями. Читалась легко, потому что казённый язык в таких вещах прямой, как лом.

— «…задолженность по коммунальным платежам, арендным обязательствам и государственным сборам на объекте по адресу…» — я читал вслух, почти механически, как читают инструкцию. — «…общая сумма долга составляет восемьсот сорок семь тысяч рублей… срок погашения — шесть месяцев с момента уведомления… в случае невыполнения — арест движимого и недвижимого имущества и опечатывание помещения…»

Ну, движимого у меня и арестовывать нечего, разве что босые ноги. А вот недвижимое… Это ведь наша семейная мастерская!

Восемьсот сорок семь тысяч…

Я дочитал до конца, хотя дальше шли только реквизиты для оплаты и контактный телефон горячей линии. Сложил бумагу. Бросил её на верстак.