Автобус высадил меня на остановке «Улица Берёзовая» родного Зареченска и укатил, обдав сизым выхлопом. Так чадят старые движки на дешёвых кристаллах.

Я остался стоять на потрескавшемся асфальте с сумкой через плечо. Всего-то у меня и осталась одна эта сумка. В ней как раз помещался итог двадцати семи лет жизни: несколько рубашек, набор отвёрток с рунными насадками (я не сдал его на прежней работе из принципа), да свидетельство о смерти отца в синей пластиковой папке.

Столичная жизнь осталась позади. Вместе с сокращением и письмом из отдела кадров: «Уважаемый Алексей Сергеевич Тихонов! Ваша должность оптимизирована. В двухмесячный срок вы должны…»

Из-за этой самой «оптимизации» я даже на похороны не смог приехать. А потом ещё пришлось дорабатывать два месяца, закрывать личные дела.

Отец не обиделся бы на меня. Он и живой умел уходить тихо, не отвлекая людей от дел.

Как вышло, что он — сильный и крепкий — умер вот так, вдруг? Почему ни разу не позвонил и не написал мне, что болел?

Сердце, конечно, штука коварная. Но ведь и инфаркт не настигает человека совсем без причин. Отцу было всего пятьдесят. Я уже знал от юриста про долги и просроченную лицензию, но ведь всё это можно было как-то решить?

Поздно я взялся рассуждать. Теперь уже ничего не поправишь.

Вздохнул, закинул сумку на плечо и пошёл вглубь родного района. По знакомым с детства улицам к мастерской деда, отца, а теперь и моей.

Здесь всё было знакомо до боли. Всё те же панельки — серые, в подтёках, с балконами, застеклёнными вкривь и вкось. Рядом — тихие улочки частного сектора — пёстрого и старенького.

На балконе третьего этажа углового дома по-прежнему стояла клетка с механической птицей. Сосед дядя Гена завёл её когда-то вместо живой, и пичуга начинала петь всякий раз, когда мимо проходил кто-нибудь с маной выше среднего.

Сейчас птица молчала. То ли заряд кончился, то ли руны просели — лет десять прошло с тех пор, как я уехал из родного города.

По пути зашёл в магазин «Продукты. 24 часа». Он всегда стоял тут, на углу, только вывеску обновили. У входа старушка торговала с ящика картошкой и чесноком.

Купил кое-какой еды, чай, сахар и пакет молока, куда ж без него? Хотя… мастерская три месяца уже стоит без хозяина. Может, и не понадобится мне молоко.

Я вышел из магазина и остановился как вкопанный. Там, где раньше ютилась лавочка мастера-часовщика Степаныча, теперь сияла стеклянная витрина. Поперёк фасада тянулась набившая оскомину надпись: «МагСервис Плюс». Ваш быт под защитой'.

Так вот оно, значит, как. «МагСервис», значит, добрался и до Зареченска.

Меня вышвырнули, а сами уже тут как тут?

Ладно, посмотрим ещё, кто кого. Тут дед мой работал, отец работал. И меня вам, гадам, не выжить!

Только сейчас я наконец кое-что понял про неожиданную смерть отца.

Не долги его убили и не просроченные лицензии. Виновата была вот эта стеклянная витрина с круглосуточной гарантией и горячей линией. Не смогла мастерская тягаться со столичным гигантом. И смириться с этим отец не смог.

Я кивнул сам себе и быстро зашагал дальше. Свернул в знакомый двор, заросший клёнами и крапивой.

Ремонтом тут и не пахло, скорее запустением. Качели облезли до арматуры, песочница превратилась в клумбу для сорняков, нахохленные голуби обсели лавочку и посматривали на меня с подозрением.

Мастерская размещалась в полуподвале старого четырёхэтажного дома, втиснутого между панелек. Она почти не изменилась. Дед делал всё крепко, на века.

Правда, железная дверь, когда-то окрашенная в зелёный цвет, совсем облупилась и стала рыжей. Охранял её навесной замок, тяжёлый, с подтёками бурого. Давно не открывали, сразу видно. Сколько ж я тут не был?

Молодой я был, глупый. В столице учиться хотел. Ушёл из родного дома и дверью хлопнул. Бросил всё, что двумя поколениями наработано. Не подумал, что мастерская без меня не выживет.

Я поднял глаза на вывеску над дверью. Когда-то она была новенькой: благородное тёмное дерево, золочёные буквы.

Сейчас от золота остались едва заметные чешуйки, а буквы выцвели. Но читалось всё ещё хорошо: «Тихонов и сын. Ремонт артефактов».

Я достал связку ключей и вздохнул. Изо рта повалил пар. Хоть сейчас и начало октября, к вечеру слегка подморозило. Осень в Зареченске и раньше была злая.

— Ну… здравствуй, — сказал я негромко. — Принимай, что ли, блудного мастера?

Вставил ключ в замочную скважину, провернул, но… замок не поддался.

Подёргав ключ, я понял, что язычок цепляется за что-то внутри.

Поломки не было, я бы ощутил её руками, я же всё-таки мастер. Ключ и замок — это тоже своего рода артефакты. Мне приходилось такое чинить.

Но в данном конкретном случае виновата была не поломка. Сам замок не хотел признавать меня за хозяина.

Вот, значит, как? Я повертел ключ в руках. А ведь он даже не отцов, а дедов. Я помнил этот деревянный брелок с выжженным оберегом от воров. Дед его сам резал.

— Ну открывайся же, это свои! — прошептал я.

Со второй попытки, но замок всё-таки сдался. Узнал, собака такой.

Дверь подалась тяжело, нижним краем процарапав по полу. В лицо дохнуло застоявшимся пыльным воздухом. Мне показалось, что мастерская стояла заброшенной не месяцы, а долгие годы.

Я постоял на пороге, немного робея, а потом шагнул внутрь.

Пыль лежала вокруг ровным слоем. Серое одеяло пушилось на верстаке, на стеллажах, на полу. Свет из окна, мутного от грязи, падал косой полосой, и в этой полосе медленно кружились пылинки.

Дедов верстак стоял, как и раньше, у дальней стены. Длинный, в шрамах от паяльника. Под пылью, угадывались инструменты: лупа на штативе, тиски.

Слева тянулись стеллажи и шкафы с десятками выдвижных ящичков. На каждом была наклейка с надписью дедовой рукой: «Кристаллы, D-класс». «Проволока медная». «Резцы по руне».

Я открыл один из ящиков. Внутри, в гнёздах, действительно лежали резцы по руне, целый десяток. Инструменты были на месте, что уже хорошо. Правда, затупились они совсем, но сколько-то ещё поработают.

Медленно пошёл вдоль стеллажа, ведя ладонью по ящикам. Серая пыль собиралась под пальцами в валик, и я стряхивал её на пол.

Дошёл до диагностического стола, который примостился в углу. Большой, на массивных ножках, со встроенным кристаллом-индикатором по центру.

Это было сердце мастерской. Сюда клали артефакт, и кристалл показывал, где у него течёт мана, где спеклись руны, а где истощился заряд.

Я наклонился к столу, смахнул пыль с кристалла и обомлел: трещина!

Она тянулась через весь кристалл. Глубокая, до самой сердцевины, а внутри кристалла просматривалась мутная белизна.

Артефакт умер. Его теперь не починить, только менять, а индикаторный кристалл такого размера и чистоты стоит как подержанная машина.

— Ну, а чего ты ждал? — спросил я сам себя.

Голос в пустой комнате прозвучал глухо, как чужой.

Точильный станок стоял рядом со столом. У него, как назло, порвался приводной ремень. Лопнул давно: концы успели задубеть и завернуться. Без ремня станок — просто железная тумба.

Ладно, ремень заменить — копейки, сделаю за десять минут, был бы запасной. А вот кристалл — это уже месячная выручка. Если бы была у меня ещё эта самая выручка.

Я выпрямился и потёр лицо ладонью. На пальцах осталась пыль, на лице, наверное, тоже. Плевать.

Списка того, что придётся отремонтировать, у меня ещё не было, но в голове он уже складывался: кристалл заменить, ремень заменить, контуры — все до единого вскрыть и почистить, проводку проверить…

И тут я увидел фотографию.

Она висела между стеллажом и окном, в простой деревянной рамке, под стеклом. И стекло почти не запылилось, будто его кто-то иногда протирал.

На фото трое стояли у верстака. Дед в своём кожаном фартуке, прожжённом на животе: руки в боки, борода лопатой. Справа совсем ещё молодой отец, а рядом с ним, прижатый к дедову боку, я. Мне тогда было лет восемь, наверное. Одет я был в фартук, как настоящий мастер, глядел уверенно, улыбался.