Я не сразу ответил. Смотрел на камень в оправе. Он больше не светился, снова притворялся обычным.

— Спасибо, Кузьмич, — лучше ничего не придумалось.

— Не зазнавайся, — буркнул он.

Я усмехнулся и снова уставился на амулет.

— Зачем он это прятал? — спросил я, не поднимая взгляда. — Полку, артефакты… Зачем держать в подвале, если оно работает?

Кузьмич не сразу ответил. Я уже привык к этим его паузам. Он молчал, когда выбирал слова.

— Не прятал, — сказал он. — Берёг.

— В чём разница?

— Прячут от всех. Берегут — для кого-то. — Он устроился поудобнее. — Он знал: придёт кто-нибудь, кто не сломает. Доделает, доведёт до ума. Потому что поймёт.

Я поднял взгляд. Кузьмич смотрел на меня с надеждой.

— Он ждал меня?

— Он ждал мастера. Может, тебя. Может, твоего сына.

Я кивнул. Вот это, пожалуй, по-дедовски.

Я его помнил не так хорошо, как хотелось бы — крупные руки, запах канифоли и старого дерева, голос, который он не повышал никогда.

Это был человек, который умеет ждать. Который мог поставить незаконченный артефакт на полку и вернуться к нему через год.

Я подумал об измерителе маны из ящика. О пенале с резцами в тайнике. О Запретной Полке с её рядами незавершённых вещей — каждая накрыта тряпицей, каждая ждёт.

Всё это не было случайным набором. Это была надежда на то, что кто-то продолжит его труд, дело.

Дед не просто чинил утюги и чайники. Он создавал вещи, которых ещё не было в нашем мире.

Что именно пытался создать дед я пока не знал. Но сегодня амулет показал мне карту маны в подвале, и эта карта была слишком осмысленной, чтобы получиться случайно.

Я посмотрел на амулет ещё раз, потом осторожно положил его в верхний ящик верстака. Не в карман — это не игрушка. Но поближе, чтобы был под рукой, когда придёт время.

— Разберёмся, — сказал я.

Кузьмич тихо фыркнул.

— Дед тоже так говорил.

— Ну и?

— Сорок лет разбирался. — В его голосе не было злости. Только что-то похожее на усталую нежность. — Не успел.

Я помолчал.

— Тогда мне лучше не тянуть.

— Тогда тебе лучше сначала выучить то, что он успел оставить. — Кузьмич зевнул, широко и беззастенчиво, обнажив острые зубы. — И выспаться. Без хорошего сна умные мысли не приходят.

Я засмеялся устало.

— Это ты сам придумал или дед учил?

— Дед. Всему дельному учил дед.

Я встал, потянулся так, что хрустнуло в плечах. За окном было уже темно — настоящая октябрьская темнота. Фонарь на столбе раскачивался от ветра, кидал пятно света на мокрый асфальт.

Я погасил лампу над верстаком. Мастерская осела в полумрак. Через двор, в окне «Зелёной Аптеки», горело тёплое жёлтое пятно. Ночник, наверное.

Я постоял секунду.

Завтра. Чай с Леной — всё завтра.

— Спокойной ночи, Кузьмич.

— Иди уже, — ответил он из темноты. — Нечего пялиться в чужие окна.

Я улыбнулся. Что бы он понимал в таких делах?

Октябрь незаметно перешёл в ноябрь, и по утрам мастерская выстужалась всё сильнее. Отопление работало плохо, кристалл обогревателя тоже не был рассчитан на зиму. Пришлось искать дедов плед.

Утром, умывшись и почистив зубы, я взял всю свою бухгалтерию и устроился за столом, набросив на плечи плед. Решил подбить итоги, прежде чем приступать к заказам. Пора было уже подсчитать, что я заработал за месяц.

Это можно было сделать и вчера вечером, но я решил, что бухгалтерией займусь с утра, на свежую голову.

Зажёг настольную лампу. Без неё столбики цифр расплывались в серой утренней полутьме, а ошибаться в арифметике я себе позволить не мог.

Доходы. Расходы. Разница. Снова доходы — теперь уже за весь месяц.

Я крупно вывел: ИТОГ, отложил карандаш и потёр переносицу. А не так уж и плохо выходит!

— Плохая примета, — язвительно сообщили у меня над левым ухом.

Я не вздрогнул. Привык за месяц.

— Доброе утро, Кузьмич.

— Деньги по утрам считать — к убытку, — продолжил ругать меня домовой. — Дед никогда так не делал. Сначала работа, потом расчёт. По вечерам, в тишине. Как положено.

Я скосил глаза. Кузьмич нависал над моим плечом с таким видом, будто застал меня за чем-то неприличным.

— Дед не имел долгов на шесть месяцев, — сказал я.

И вспомнил, что по факту — на девять. Улыбнулся про себя — пусть это останется тайной для Кузьмича. Не всё ему от меня тайное прятать, могу и я.

Кузьмич помолчал. Потом закряхтел, что на его языке означало что-то вроде: «Формально ты прав, но я всё равно недоволен».

— Мог бы хоть после завтрака посчитать, что ли, — буркнул он и беззвучно испарился в сторону обогревателя. Тоже замёрз, бедняга.

Я вернулся к тетради.

Значит, так. Доходы за первый месяц лучше, чем я ждал, но хуже, чем хотелось бы.

Выросли коммунальные платежи с их вечными коэффициентами на магическое оборудование.

Расходники съели треть: рунный лак, кристаллы-фиксаторы… А запасной нагревательный элемент для Лениной печи — это уже и вовсе отдельная история.

Ну да ладно. Ей тепло нужнее, чем нам с Кузьмичом. Тем более, что совместный заказ расходников позволил сэкономить.

Я вывел итог под чертой и уставился на него с удовлетворением.

При таком темпе долги я закрою месяцев за пять, если так же бодро пойдёт и дальше.

Срок, который мне дали — шесть. Из них месяц уже прошёл. Осталось, в общем-то, впритык. Без подушки, без запаса, без права на форс-мажор. Но, поскольку закон на моей стороне, то я просто разверну этих плательщиков, если не соберу нужной суммы. Хитрые какие, а?

А что, если я и за девять месяцев с долгами не справлюсь?

Риски были. И немалые.

Сломается что-то из оборудования — вылечу в минус. Заболею на неделю — та же беда. А если крупный заказ сорвётся…

Я вздохнул и плотнее укутался в плед. Топить можно было бы уже посильнее, но кристалл в тепловом артефакте я пока не менял — деньги берёг.

Ладно, хватит себя пугать. Всё у меня получится. Темп взят хороший, успею. Чего я в самом деле?

Открыл список заказов.

Очередь на ремонт была расписана на неделю вперёд.

Я дважды перечитал список. Одиннадцать позиций, часть с пометкой «звонил повторно», две — по рекомендации от Нины Георгиевны, одна рекомендация, неожиданная, от какого-то товарища Верочки. Судя по всему, она успела рассказать про лифт всему своему двору.

Дед в своё время держал запись на три недели, я слышал про это от Кузьмича. Три недели — это, конечно, легенда, почти фольклор. Зато неделя — уже реальность.

Радоваться я не спешил. Рановато было пока радоваться. Но что-то в груди всё равно сдвинулось. Как будто камень, который всё время лежал там немного наискось, лёг, наконец, как надо. Да, мне было всё ещё тяжело, но я привык к своему грузу, адаптировался.

Месяц назад я стоял в этой мастерской и в унынии смотрел на пыль, на сломанные инструменты и испуганного Кузьмича.

Расходников не было. Клиентов — тоже не было. И денег, понятное дело. Был только долг отца.

Сейчас диагностический стол по-прежнему не работает, и долг никуда не делся. Но я уже не тону. Плыву кое-как, но меня не затягивает на дно.

— Молоко у двери возьми, попей, — сказал Кузьмич от обогревателя. — Нина Георгиевна принесла. Постояла на крылечке да там и поставила, будить тебя не захотела, рано она сегодня. Тебе тоже полезно пить молоко.

— Спасибо, — рассеянно отозвался я.

Завтракать мне пока не хотелось.

— Не мне спасибо, — назидательно пробурчал Кузьмич. — Козе спасибо. И Степановым.

Я закрыл тетрадь и убрал её на нижнюю полку, где лежала конторская книга отца. Взял со стола кружку, вышел на крыльцо, забрал молоко, налил из банки и себе, и Кузьмичу. Молоко было ещё тёплым.

За окном просыпался Зареченск. Дворник разметал лужу, Степанова тащила куда-то упирающуюся козу. Лампа в витрине «Зелёной Аптеки» уже горела — Лена всегда открывала рано.