Он остановился, протянул руку и… потянул весь стеллаж на себя.

Тот поддался неожиданно легко, почти бесшумно. Петли были старые, но хорошо смазанные. Значит, дед открывал тайник часто. Или Кузьмич.

За стеллажом с банками была ещё одна дверца.

Низкая, мне пришлось бы наклониться, чтобы войти. Скоба вместо ручки. И никакого замка, только засов.

Кузьмич отодвинул засов и взялся за скобу. Оглянулся на меня вопросительно.

Я молчал, не зная, что сказать.

Он открыл дверцу и отступил в сторону. Посмотрел на меня снизу вверх.

— Дед называл это Запретной Полкой, — сказал он. — Велел не трогать, пока не придёт тот, кто настоящий наследник. Кто понимает вещи. Вот ты и пришёл. Смотри теперь. Всё твоё.

Я нагнулся и шагнул.

За дверцей оказалась маленькая каморка. Узкая, метра три в глубину, облицованная старым кирпичом. Пахло там чем-то, что я не смог сразу опознать. Но не затхлым — точно. Какой-то особый магический запах.

Вдоль стен шли полки. На полках стояли какие-то вещи, плохо различимые в темноте. Видно было только, что вещей совсем немного. Десяток или чуть больше.

Светильник Кузьмича пробрался следом, зацепился за ржавый гвоздь над дверью и осветил нишу целиком. Я медленно провёл взглядом по полкам, отмечая непохожесть предметов ни на что мне знакомое.

«Ах, вот оно что! — осенило меня. — Это же артефакты!»

Я подошёл поближе. Некоторые из предметов были незакончены или разобраны на детали. Другие завёрнуты в ткань или в пергамент, видимо, работа над ними завершена. Рядом лежали схемы, свёрнутые в трубки и перевязанные шнурком.

В деревянных гнёздах нашлось несколько матовых кристаллов непонятного назначения. Рядом стоял маленький ящичек с пометкой дедовой рукой: «не кантовать».

На ближней полке, прямо у входа, лежал круглый предмет, размером с кулак, завёрнутый в кусок льняной ткани и перетянутый шпагатом. Под шпагат была просунута записка со словом: «Осторожно!»

Кузьмич бочком протиснулся мимо меня и встал у дальнего края полки. Руки сложил на животе, смотрел настороженно. Как хозяин в кладовой, куда пустил гостя, но ещё не решил — правильно ли сделал.

— Не бери без понимания, — сказал он коротко. — Подумай сначала. Примерься.

— Понял, — ответил я и прошёл дальше внутрь.

Воздух здесь был плотнее. Так бывает в местах, где долго и много работали с маной, а потом перестали. Она оседает и лежит слоями, как пыль, только невидимая.

Я решил осмотреть один из готовых предметов.

Потянул холщовую ткань, развернул. Под ней оказалось что-то похожее на компас. Круглый, с ладонь размером, из потемневшей меди. Стрелка кристаллическая, мутно-зелёная. Вместо сторон света по ободу шли руны.

Я присмотрелся. Часть рун я знал. Часть нет.

Подышал на компас, покрутил. Стрелка не шевелилась.

— Что он должен искать? — спросил я у Кузьмича.

— Дед не говорил. Только чертил и ворчал.

Я аккуратно вернул компас на место. Экспериментальное — это мягко сказано. Компас без ориентира, стрелка без цели. Или цель такая, которую я пока не в состоянии разглядеть.

Ладно.

Второй предмет.

Цилиндр из тёмного металла, чуть длиннее моей ладони. Запаянный наглухо — швов не видно, словно отлит целиком.

Я поднёс к нему пальцы. Мана внутри чувствовалась даже так. Плотная, сжатая, как пружина. Я слышал её не щупом, не инструментом — кожей. Лёгкое покалывание, давление. Опасное.

Убрал руку.

— Кузьмич, это что?

— Не знаю, — повторил домовой, и в кои-то веки это прозвучало честно, а не уклончиво. — Дед велел не трогать. Сам иногда стоял рядом, смотрел и уходил.

Я посмотрел на цилиндр ещё секунду и кивнул. Без понимания — не трогать. Это правило деда я готов был принять сейчас целиком и без возражений.

Третий предмет.

Ткань на нём была другая — не холщовая, а мягкая, бархатистая.

Амулет на кожаном шнурке. Простой плоский овал из кости или чего-то похожего на кость, с неглубокой рунной насечкой по краю. Гладкий камень в центре. Скромный круговой контур, ничего лишнего.

Я взял амулет, и он тут же ожил. Потеплел в ладони.

Тепло шло от насечки, от рун, и я почувствовал, как что-то лёгкое пробежало вдоль моего позвоночника. Снизу вверх, как палец по струне.

Я сумел не выронить амулет. Только крепче сжал и медленно выдохнул.

— Кузьмич?

— Вижу, — сказал домовой.

— Что он сделал?

— Признал тебя.

Я посмотрел на амулет. Тепло не ушло из него, он лежал на ладони и радовался мне.

— Дед не успел его закончить, — произнёс Кузьмич после паузы. — Каждая вещь здесь — это мысль, которую он думал. Идея, которую хотел воплотить. Он велел не трогать, пока не будет понимания. — Домовой помолчал. — Но амулет можно взять. Он тебя точно признал.

В последней фразе мне послышалась обида. Видно, Кузьмич сам пробовал взять амулет, но не вышло.

Я повертел амулет. Руны читались легко, но помнил я их не все. Диагностика… Отображение…. Что-то связанное со структурой маны, с её распределением в пространстве.

Дед сделал диагностический амулет? Или тут есть какой-то подвох?

Я посмотрел на оставшиеся предметы. Их было ещё семь. Каждый — с незаконченной мыслью внутри.

— Дед над всем этим работал один?

— Всегда один, — ответил Кузьмич. — По ночам, когда мастерская закрыта.

Я кивнул.

Амулет грел ладонь ровно и тихо, как будто уже давно ждал, чтобы его взяли, и наконец, дождался.

Надел его, чтобы не держать в руках. Тонкий кожаный шнурок лёг на шею удобно, будто нашёл своё место. Костяной диск лёг на грудь поверх свитера, и от него сразу потянуло теплом. Камень тоже засветился слегка, ласково так.

И тут воздух перед моим лицом вспыхнул!

Из темноты проступило нечто, похожее на тонкую паутину, только светящуюся: нити маны тянулись от стен, от полок, от самих артефактов, переплетались и расходились, пульсировали в разных ритмах.

Вся каморка открылась передо мной как схема из учебника: вот здесь мана застоялась, осела в углу. Там, у входа, она текла свободнее, почти весело. А вот у запаянного цилиндра — того самого, которого я пальцем не тронул и трогать не собирался — пульсировал узел. Напряжение в нём было как в скрученной пружине.

Я разглядел это за несколько секунд. Раньше у меня на это уходило минимум полчаса ручной диагностики.

— Ничего себе! — сказал я вслух. — Вот так амулет!

Кузьмич понял, что со мной происходит.

Хмыкнул:

— Дед всегда так видел. Без амулета.

«Без амулета, — повторил я про себя. — Значит, дед видел потоки маны так же, как я вижу трещины в корпусе. Вот оно, значит, как».

Тридцать лет он чинил вещи в этой мастерской, как самый обычный мастер. А сам…

Я взялся за шнурок и снял амулет.

Картина погасла.

Я убрал амулет в карман куртки. Теперь он мой, раз признал.

— Остальное не трогай, — предупредил Кузьмич. — Пока не поймёшь, не почуешь, зачем дед это начал.

— Хорошо, — ответил я.

Мы постояли ещё немного в подвальной тишине. Потом я развернулся и пошёл к лестнице. Медленно, стараясь не задеть ничего плечом в слабом пыльном свечении духа.

За спиной осталась Запретная Полка. И что-то большое, что дед не успел закончить. Запаянный цилиндр. Опасный, как бомба.

Я поднимался первый, Кузьмич пыхтел следом.

Мастерская встретила вечерним полумраком. Я щёлкнул выключателем, загорелась лампа над верстаком.

Сел на табурет, сунул руку в карман и вытащил амулет.

Он лежал в ладони — гладкий, тёплый, чуть тяжелее, чем должен быть предмет такого размера. Как будто в нём что-то ещё помещалось, кроме кости и камня.

Кузьмич устроился на полке справа. Молчал. Долго молчал, я даже подумал, что на сегодня разговоры закончились.

Но нет.

— Дед говорил, — произнёс он наконец, — что мастер видит вещь насквозь. Не щупом — нутром. Чует, что там и как. — Пауза. — Ты пока щупом. Но амулет тебя признал. Значит, есть в тебе что-то от дедовой силы.