Подоконник у нас широкий — дореволюционная кладка. Лена устроилась там с термосом, а я с контейнером и ложкой. Суп оказался наваристым, с копчёностями овощами и незнакомыми травками.

Вспомнил, что не ел с утра.

— Много заказов? — спросила Лена, обхватив кружку с чаем двумя ладонями.

— На неделю вперёд расписано. Денис сегодня два утюга принял и самостоятельно выдал. Без меня.

— Растёт.

— Растёт, — согласился я.

Мы помолчали. За окном моросил мелкий дождь.

Лена посмотрела в окно.

— Бабушка умерла, что жила вон в том доме, — сказала она. — Второй подъезд, третий этаж. Я к ней последние дни сама заходила, приносила травы. Вчера она мне сундучок подарила, деревянный, очень старый. А сегодня утром умерла. Я смотрю на сундучок и плачу. Глупо, наверное, мы же почти незнакомы. Она просто покупала у меня травы.

— Совсем не глупо. — Не зная, что сказать, я протянул руку и легонько пожал тонкое запястье Лены. — Просто покупатели — они тоже наши друзья.

Я доел суп. Поставил контейнер на подоконник и подумал, что давно не говорил с Леной вот так, без дела и без конкретной цели. Последние недели были сплошным потоком: заказы, документы, расходники, Денис с вопросами, Кузьмич с комментариями.

Лена всё понимала. Хотя я мог бы хотя бы иногда забежать на десять минут, рассказать, как завален работой.

— Ты извини, что я мало говорю. Вот дед умел чинить и разговаривать одновременно. Причём непонятно было, что главнее. Вещь принесут, он возьмёт в руки, начнёт осматривать и через минуту уже разговор заведёт. Про огород, про соседа, про то, какая в пятьдесят девятом году зима была. Люди уходили довольные, даже если вещь нельзя было починить. Потому что был разговор по душам.

Лена кивнула.

— У бабушки так же было. Придут за ромашкой, а уйдут через час, выговорившись. Она меня учила: сначала выслушай человека, потом травы ему подбирай. Иначе не поможет.

— Умные люди нас вырастили, — улыбнулся я.

— Умные, — согласилась она. — Жалко, что я не всему успела у бабушки научиться, поздно приехала. А ты почему вернулся в Зареченск?

— Так не бросать же семейное дело, — я кивнул на верстак. — Дед тут работал, потом отец. Теперь я за отца.

Лена улыбнулась мне, а я ей. В мастерской было так тихо и уютно, словно мы всегда сидим с ней по вечерам на подоконнике.

Я покосился в сторону стеллажа, потом в угол, где обычно дремлет Кузьмич, но везде было пусто.

Подумалось: надо же. Домовой-то тактичнее, чем я думал.

— Ну, мне пора, — сказала Лена и потянулась за крышкой контейнера. — Там у меня отвар на последней стадии, если пропущу — придётся всё начинать заново.

— Спасибо за суп.

Она кивнула и встала.

Дверь за ней закрылась мягко, без хлопка.

Кузьмич тут же появился и спросил:

— Суп хороший?

— Хороший, — ответил я со вздохом.

Кузьмич хмыкнул.

Чтобы чем-то занять себя, я взял новый щуп. Он сразу же удобно лёг в руку. Я покрутил его, приноравливаясь.

— Балуешься, — строго сказал Кузьмич.

Домовой уже сидел на краю верстака, свесив короткие ноги.

— Калибрую, — поправил я.

— Я же вижу, что это балование. Дед тоже так делал — новый резец купит, сидит, вертит. Говорил, мол, хорошему инструменту надо дать понять, кто тут хозяин.

— И что, помогало?

Кузьмич подумал, почесал за ухом.

— Деду — да. И тебе тоже, видать, помогает. Щуп тебя признал, вижу.

Я рассмеялся и достал тетрадь. Пробежал глазами — медленно, столбец за столбцом. Приход за месяц. Расход. Долг. Расход на расходники, на инструмент, на Дениса — хотя тут смешно говорить «расход», парень отрабатывал каждую копейку. Аренда. Коммуналка. Остаток.

При нынешнем темпе выплатить долг в срок почти реально. Не легко выйдет, конечно, не с запасом, но должно сойтись.

Я закрыл тетрадь и убрал её.

Дед, наверное, тоже вёл такие тетради. Или не вёл, а всё держал в голове, у него и без записей дело спорилось.

А отец вёл, я видел его записи: аккуратный почерк, колонки. И всё равно не смог уберечь мастерскую. Да и сам — тоже не уберёгся.

Лена спросила сегодня, а почему я вернулся в Зареченск? Не в смысле «зачем взял мастерскую» — это понятно, долги, наследство, — а именно «почему вернулся».

Я ответил что-то про отца. Это была правда, но не вся. Всю правду я и для себя не могу пока сложить в слова.

Лена не стала переспрашивать. Просто улыбнулась мне. Может, она догадалась, что я просто не сумею ей всё рассказать?

Потянулся к выключателю, чтобы отправиться спать в подсобку.

И остановился.

Верхний ящик верстака был прикрыт. Я его не открывал сегодня — некогда было, весь день в работе. Но я знал, что там лежит очень ценная вещь — плоский костяной овал на кожаном шнурке с рунной насечкой по краю. Дедов амулет!

Возникло ощущение — тревожное, а вдруг?..

Я шагнул к ящику, открыл с застучавшим сердцем и… Выдохнул: амулет был на месте. Почудилось.

Ну и нервный же я стал. Надо бы наметить себе хотя бы один выходной.

Потянулся, выключил свет. Спать. Утро вечера мудренее.

Но ведь я точно не открывал ящик! А кто его тогда открывал?

Утром ящик, где лежал амулет, был задвинут так же плотно, как и вчера.

Я остановился у верстака с кружкой чая в руке. Решил проверить: вдруг ящик разболтался и сам приоткрывается от хлопнувшей двери, например?

Но нет, сколько бы я ни топал и ни хлопал ладонью по верстаку, ящик оставался плотно задвинут. Так кто же его вчера приоткрыл?

Я поставил кружку на верстак. Открыл ящик.

Амулет лежал на месте — плоский костяной овал, кожаный шнурок. Рунная насечка по краю. Я взял амулет и погрел в ладони.

В углу настороженно зашуршало.

— Кузьмич, — позвал я негромко. — Это ты ящик вчера открывал?

Кузьмич задумался: всё вокруг заскрипело, словно в стенах вращались шестерёнки. Потом из темноты донеслось:

— Сквозняк.

— В нашей мастерской нет сквозняков, — возразил я.

— Теперь есть, — отрезал Кузьмич.

Неужели он сам берёт амулет для каких-то своих домовых целей? Что это опять за тайны?

Я сердито побурчал для порядка — не всё ему на меня ругаться — спрятал амулет и закрыл ящик.

Допил чай, взялся за работу.

Галина Ивановна пришла ровно в десять. Аккуратная, в пальто с каракулевым воротником, со свёртком в руках.

— Принимайте, Алексей Сергеевич, — сказала она и положила свёрток на край верстака. — Пирог с капустой. Ещё не остыл, с утра испекла.

Её швейная машинка была уже упакована и стояла у стены, готовая к выдаче. Галина Ивановна осмотрела её с недоверчивым прищуром.

— Строчит? — спросила она.

— И строчит, и рунный узор на натяжении держит, — сказал я. — Там нитяной дух совсем уснул было. Но я его разбудил, договорился.

— Договори-и-ился, — повторила она с удовольствием, слово ей понравилось. — Хорошо-то как. Петя пусть бы тоже сначала договорился, а потом чинил… Так нет, всё молотком да молотком!

— Вам бы Петю с собой взять, машинка тяжёлая. Или после пускай зайдёт? — посоветовал я.

— Ничего, своя ноша руки не тянет, — сказала Галина Ивановна.

Она взяла швейную машинку, пошла к выходу и добавила, уже у двери:

— Алексей Сергеевич, вы осторожнее тут. Ходит по нашей улице какой-то мутный тип. Весь такой модный, при костюме, с планшетом. К Семёновне заходил, к Сулеймановым в булочную. Расспрашивает: давно ли вы открылись, как дела, не тяжело ли конкурировать. Вроде и улыбается, а смотреть на него противно.

— А когда это было? — насторожился я.

— Вчера после обеда ходил. Может, сегодня ещё явится, не знаю. — Она поджала губы. — Вы поаккуратнее, Алексей Сергеевич. Такие вежливые — они хуже бандитов.

Поблагодарил Галину Ивановну за бдительность, и она ушла.

Я перенёс пирог на подоконник, отрезал по куску себе и Кузьмичу.