Человек в костюме с планшетом, расспрашивает про маленькие мастерские и лавочки? Или конкретно про мою? Ну-ну…

Племянница Семёновой оказалась молодой женщиной лет тридцати, деловитой и бодрой, в куртке нараспашку, с самоваром в огромной сумке.

Самовар был старый, медный, пузатый, из тех, что начищают и на праздники ставят на стол.

— Тётя сказала, что к вам можно со старыми вещами, — сообщила она. — Он у меня кипятит-кипятит день другой — и вдруг выключается. И снова туда-сюда, туда-сюда. Нервы мотает, а выбросить жалко. Он у нас патриарх, четвёртое поколение в нашем роду живёт.

— Давно работает с перебоями?

— Да уже три недели как.

Из-за верстака донеслось едва слышное ворчание Кузьмича. Что-то ему не понравилось в этом рассказе.

— Оставляйте, посмотрю, — сказал я. — К вечеру позвоню, расскажу, что с ним и как.

Когда клиентка ушла, я открыл верхний ящик и вытащил амулет и сосредоточился.

Рунная насечка по краю слабо засветилась, раскрывая для меня мир маны. Чем больше я работал с амулетом, тем лучше он отзывался на мои касания.

Самовар стоял на верстаке, и я поднёс амулет ближе. Стал разглядывать, пользуясь «тонким» зрением, которое давал амулет.

Внешне артефакт выглядел исправным. Вот только потоки маны были слишком медленные и вязкие, а ближе к носику образовывали что-то похожее на узел. Рассмотрел я и духа. Он сидел, сжавшись в комок. Явно обиженный и сердитый.

— Кузьмич, — позвал я. — А этот дух давно в самоваре живёт?

— Да лет восемьдесят, не меньше, — отозвался домовой из угла. — А может, и все сто. К нему надо с уважением.

— Понял.

Я положил руку на бок самовара.

— Слышу тебя и вижу, — сказал я негромко. — Работай в своём темпе. Никто не торопит.

Мана в узле чуть разжалась. Совсем немного — но это был хороший знак. Он дал мне понять, в какую сторону двигаться.

Пока я возился с самоваром, прибежал Денис. Я кивнул ему — давай-ка ты сегодня порулишь, а я поработаю.

Денис приосанился, порядок стал наводить, прилавок протёр. Старательности в нём всегда было хоть отбавляй.

Следующего клиента студент принял сам. Это был пожилой мужчина с настенными часами. Вышел из строя механизм и рунная стрелка.

Денис поздоровался, спросил, что именно не работает, начал смотреть щупом, методично, не торопясь. Прямо копировал с меня, даже глаза прикрывал, чтобы лучше ловить сигналы от щупа.

Я не вмешивался, только следил исподтишка.

Месяц назад Денис спросил бы меня дважды, прежде чем взяться за диагностику. А сейчас всё делал сам, без подсказки.

Я улыбнулся тихонько — растёт парень.

С маной у него тоже стало получше. Активация рунных надписей последнее время почти всегда ему удавалась, особенно если не нервничал.

Лена зашла около одиннадцати. Она была — в куртке, с рюкзаком за левым плечом.

Оглядела мастерскую, улыбнулась мне, кивнула Денису, который возился с часами.

— Все в работе?

— Пашем. День-то только начался.

— У меня поставка к двенадцати. Если быстро управлюсь, вечером принесу кое-что вкусное. В планах — большая кастрюля супа с деревенской курятиной.

— Буду ждать, — весело отрапортовал я.

Она улыбнулась и вышла. Дверь закрылась мягко, словно проводила её.

Я давно заметил, что дверь мастерской по-разному встречает гостей — то поддаётся легко, а то её не откроешь.

Кузьмич проявился зевая, посмотрел на закрытую дверь, потом на меня.

— Суп! — произнёс он тоном человека, который ведёт счёт.

— Иди работай, — сказал я. — И молока налей, принесли уже свежее, а ты дрыхнешь.

— Так я и работаю, — фыркнул Кузьмич. — Слежу, чтоб ты не зевал. А то раскрыл рот и стоишь, ворон ловишь…

Кузьмич, бурча, удалился. Самовар на верстаке тихо булькнул, словно бы согласился с ним.

Чего это они разошлись?

Я думал, что с самоваром разберусь быстро, но дух попался упёртый.

Провёл с ним добрых полчаса — держал руку на медном боку, говорил вполголоса, объяснял, что племянница Семёновой принесла его не обижать, а починить.

Дух слушал, но узел у крана не разжимал. Мана там стояла глухо, как вода в запруде. Того и гляди — «зацветёт», то есть уплотнится так, что только вычищать. А это — дело небыстрое.

— Кузьмич, — позвал я. — У тебя хлеб имеется? А то я сегодня упустил момент с хлебом. Закончился он у меня.

— Хлеб и соль — как без них, — отозвался домовой. — Давно понял, что спросишь.

Он вынырнул, поставил на край верстака блюдечко — кусок белого хлеба, щепотка крупной соли. Всё как полагается, чтобы дух был доволен.

Я положил кусок на ладонь, насыпал сверху соль.

— Вот, посмотри, — сказал я самовару. — Угощение принесли. Хозяйка прислала.

Мы с Кузьмичом затаили дыхание.

Чаще всего обмануть такого мелкого духа нетрудно, но иногда попадаются и хитрецы. Они чуют обман, ведь хлеб-то был мой, не хозяйкин.

Но на этот раз повезло. Мана в узле медленно подалась, как если бы кто-то, долго подпиравший засов, отошёл в сторонку.

Денис показал мне большой палец. Я погрозил ему: молчи!

Взял щуп, проверил каналы маны. Теперь можно было работать нормально, без этой вязкой глухоты под руками, не дающей разглядеть мелкие детали.

Если бы не амулет, я бы не сумел провести диагностику. Щуп в такой ситуации не спасает. А диагностический стол мне чинить не на что. Тут надо выбирать: долг выплатить или стол починить. И я выбрал долг.

Поломка оказалась простой: трещина в рунной прокладке. Мана уходила вбок вместо того, чтобы идти через кольца. Двадцать минут тонкой работы резцом деда, и всё заработало.

Дух внутри чуть погрел бока самовара, словно проверяя, как лежит новый шов, и успокоился, сытый и довольный отправился спать до следующего включения самовара.

Я позвонил племяннице Семёновой, сказал, что самовар готов, она тут же и прибежала.

— Неужели готов? Так быстро?

— Конечно, — подтвердил я. — Поломка была небольшая, вся сложность оказалась в диагностике. Теперь самовар отремонтирован, дух успокоен. Но учтите: он старый. Если будете торопить — опять встанет в позу. Грейте воду не спеша, говорите с ним ласково, хлеб с солью иногда предлагайте.

— Как ребёнок прямо, — засмеялась она.

— Как столетний жилец в медном доме, — поправил я. — Характер уже сложился такой.

— А хлеб ему зачем? Он же дух? Я помню, мама оставляла ему в детстве корочку, но ведь никто её не съедал.

Я рассмеялся.

— Мелкие непроявленные духи питаются не хлебом, а добротой вашего подношения, заботой. Ну и самим духом хлеба. Потому хлеб и меняют не реже одного раза в месяц. Из него тоже со временем уходит хлебный дух.

— Неужели и в хлебе есть живой дух?

— Есть, но совсем маленький. Человек его и не заметит, а для духа, что в самоваре, он, как грелка.

— Вот оно как…

Женщина порылась в сумке, протянула мне деньги.

Ещё порылась и выставила на прилавок банку варенья — тёмно-синюю, почти чёрную. Под обычной пластмассовой крышкой.

А потом прижала самовар к пуховику, как что-то драгоценное.

— Тётя велела передать вам варенье, — пояснила она. — Черничное.

Я не успел даже спасибо сказать — женщина уже нырнула за дверь, придерживая самовар обеими руками.

Банка с вареньем осталась стоять на прилавке.

Я взял её, повертел. Ягоды сквозь стекло лежали плотно, матово поблёскивали. Запах — даже через крышку — был такой, что Денис поднял голову от часов.

— А что это? Смородина?

— Это — черничная благодарность, — сказал я с улыбкой. — Работай, потом продегустируем с чаем.

Денис тут же опустил голову и углубился в работу.

Я поставил банку на полку, туда, где уже стояла початая банка клубничного варенья. И в ту же секунду боковым зрением поймал движение.