В одном я не угадал — хотел попасть на завтрак, а угодил на обед. Время-то уже давно перевалило за полдень.

Мы ели пирог с горбушей и рисом. И долго-долго пили вкусный душистый чай, прерываясь иногда на разговоры с покупателями.

Их было немного, и я начал думать о совместной рекламе. Ну, что-то вроде: починил чайник — душица в подарок.

Потом Лена познакомила меня со свежими расценками на травы. Я понял, что срочно нужно составить общий заказ, и…

Вернулся домой уже в сумерках.

Кузьмич сидел на своём любимом месте — на нижней полке стеллажа, там, где у деда стояли баночки с сухими пигментами для рунной эмали.

Глаза его были закрыты, руки сложены на животе. Дремал. Но ухо стояло торчком.

В мастерской было тепло — новый кристалл в тепловом артефакте температуру держал как надо, — и тихо.

— Справился, — сказал я вслух, чтобы проверить, как это звучит. Звучало нормально. — Дух там был старый. Обиженный. — Я говорил негромко, себе под нос, наблюдая за домовым. — Сломанного надо чинить, обиженного — слушать. Я с ним в загадки сыграл. Дед говорил, что у малых духов занятие это любимое. Потом обещание дал — про зуб молочный, когда ребёнок родится. Дед когда-то про такое рассказывал, но не про лифт, конечно. Тут я немного приврал, каюсь. Зато дух сразу подобрел. Лифт заработал.

Кузьмич молчал, но я был уверен, что он меня слушает очень внимательно.

Вот всё было сегодня хорошо, кроме клиентов, которые приходили, наверное, стучали в дверь, а никто не открыл.

Нет, заработал-то я немало, но всё-таки надо бы продумать, кто будет принимать заказы, когда меня нет в мастерской?

— Надо лицензию переоформлять, — сказал я сам себе. — И помощника бы.

— Надо, — согласился Кузьмич.

Я встал, чтобы выключить верхний свет и оставить только рабочую лампу — она давала тёплый круг над столом, и в этом круге мастерская выглядела правильно: инструменты по местам, верстак чистый, пенал дедов…

Пенал.

Я остановился.

Рядом с пеналом что-то лежало. Маленькое. Я наклонился — и увидел ключ. Старый, медный, потемневший так, что казался почти чёрным.

Я взял его двумя пальцами и поднёс к лампе.

На головке ключа была монограмма. Буквы «И» и «Т», переплетённые старомодно, с завитком. Такую же я видел на закрытом деревянном ящике в нижней полке стеллажа.

Иван Тихонов.

Дед.

Я медленно опустил ключ обратно на стол. Посмотрел на Кузьмича.

Домовой нахально делал вид, что задремал.

Я вздохнул и достал запертый ящик. Повертел и понял: нет, открывать я его сегодня не буду.

Сегодняшний день окончен, и он был хорош таким, какой есть. А ящик подождёт до утра.

Ключ от ящика я положил на верстак.

Специально не стал его прятать, чтобы утром не забыть про него в суете. Думал, что встану и сразу открою. Решил по глупости, что с такой напоминалкой буду спать крепко.

Не помогло. Я вообще толком не спал.

Лежал в подсобке, ворочался, смотрел в потолок, слушал, как Кузьмич пыхтит где-то за стеной. Ночью домовой почти никогда не спит, и даже если задремал немного, всё равно охраняет дом.

Ключ лежал на верстаке тихо-тихо. Словно бы подначивал меня — ну встань уже, ну открой ящик.

К шести утра я сдался и встал. Умылся, поставил чайник.

Выпил кружку чая стоя и глядя в окно. Силу воли тренировал. Очень хотелось не умываться, не завтракать, а сразу взяться за ящик.

Что же там спрятал дед? Я никогда не видел этого ящика в мастерской.

Октябрьское утро собиралось нехотя, серость никак не хотела светлеть. Во дворе одинокий голубь сидел на бортике клумбы и делал вид, что ему всё равно, что скоро придёт зима и бескормица. Хорошее умение, вот бы тоже ему научиться.

Я допил чай, сполоснул кружку и взялся за ключ.

Он был медный, потемневший, с монограммой «И. Т.» на головке. Неужели дед сам его делал? Похоже на него. Он вообще любил, чтобы вещи были именными, живыми, и чтобы каждая помнила, чья она.

Ящик так и стоял на нижней полке стеллажа. Тёмное дерево, крышка сплошная, без отверстий. Скважина для ключа была скрыта под откидной латунной пластинкой с гравировкой.

Я откинул пластинку, вставил ключ, повернул.

Замок открылся легко и охотно.

Внутри была суконная подкладка — тёмно-зелёная, чуть выцветшая по краям. А на ней лежал… Э… прибор.

Небольшой. Умещался на ладони. Корпус — латунь, старая, отполированная пальцами, значит, в руки прибор брали часто. Три кольца-регулятора по оси, каждое со своей насечкой, каждое крутится независимо. В центре — кристалл. Небольшой, вставленный в гнездо без пайки, зафиксированный четырьмя латунными лапками. Мутноватый, словно туман застыл внутри стекла.

Я рассматривал непонятный прибор секунд тридцать.

Потом достал щуп.

Щуп — инструмент простой: тонкий медный стержень с кристаллом-приёмником на конце, считывает магнитуду и структуру потока маны. Диагностический стол у меня всё ещё не работал, так что щуп пока был главным моим «глазом».

Я поднёс его к артефакту. Щуп качнулся, кристалл на конце слегка засветился. Это нормальная реакция на любое магически заряженное изделие.

Прибор был рабочий. Хорошо. Но что дальше?

Я покрутил первое кольцо. Никаких видимых изменений. Покрутил второе — внутренний кристалл чуть посветлел, туман в нём как будто бы сдвинулся, уплотнился к центру. Третье кольцо оказалось тугим, но поддалось — и прибор неожиданно отозвался теплом прямо в ладонях, мягким, почти ласковым.

Я замер.

Это была мана. Не моя — она текла от артефакта ко мне. Нащупала мой канал, проверила. И тут же — остановилась. Как будто убедилась в чём-то и отступила обратно.

Мой канал был в порядке, это я знал. Давление нормальное, поток ровный. Артефакт это понял. И прекратил работу. Но почему?

Я опустил прибор обратно на сукно и почесал затылок.

Позвал:

— Кузьмич?

Домовой возник на углу верстака.

— Что это такое? — спросил я, кивнув на ящик.

Кузьмич посмотрел на прибор. Потом на меня — с укоризной. Мол, сам, что ли, не видишь?

— Измеритель маны? — попробовал я угадать. — Но зачем он нужен? Такой прибор легко сделать или купить. Разве что этот — старинный.

— Сам ты — измеритель маны, — обиделся Кузьмич. Это редкий артефакт. Ценный. Ты вот — не знаешь, а дед знал, что это такое и зачем. — Голос у Кузьмича был сердитый, как скрип старой петли.

— А ты-то знаешь, что это за штука?

— Не знаю и знать не хочу, — буркнул Кузьмич. — Опасная она, сложная. Ты сам догадаться должен.

— Полезная информация, спасибо, — усмехнулся я.

Кузьмич, если и знает, просто так отгадку не скажет. Вот же зануда.

Я снова взял прибор. Покрутил кольца в другом порядке: третье, первое, второе. Кристалл снова мягко запульсировал.

Попробовал направить свою ману в него. Артефакт принял поток, покрутил его и вернул обратно без изменений.

Больше идей у меня не было. Артефакт явно работал, но без понимания или дедовских записей я мог крутить кольца весь день и не продвинуться ни на шаг.

Аккуратно положил прибор обратно на сукно. Закрыл крышку. Вставил ключ, повернул.

— Разберусь позже, — сказал я вслух.

Кузьмич только хмыкнул.

Я поставил ящик на нижнюю полку, задвинул поглубже. Ключ положил в карман.

Ну и чего я всю ночь не спал? Что это за штука?

Понятно только, что она как-то связана с маной. И что дед хранил её тайно, не показывая даже отцу, раз ключ был у Кузьмича.

И при всё при этом саму шкатулку дед держал почти на виду. Почему?

За окном начинал просыпаться город. Кто-то вывел собаку. Хлопнула подъездная дверь. Первый автобус прошёл по Садовой, фыркая тяжело и деловито.

Я поставил чайник во второй раз. Ящик подождёт. Сначала нужно долги выплатить, в наследство вступить. Тогда и займусь родовыми тайнами.