Я опустился на корточки перед старым порогом, снял с плеча сумку, поставил рядом, достал из кармана кусок белого хлеба и положил его на плашку, рядом с окаменевшими корками. Достал зверобой и вербену, положил рядом.
Вспомнил ещё раз всё, что дед рассказывал про лифтовых духов: какое обращение любят, что им нравится, а что нет, чем можно внимание духа привлечь, какими байками.
Потом сказал в темноту подвала:
— Хозяин, выйди? Мне бы поговорить.
Мне никто не ответил. А я и не торопил.
И вдруг скрипнула труба. Сквозняк прошёл откуда-то снизу, из-под бетонного пола, хотя никакой щели там не было и быть не могло.
Слышит, значит.
— Ты этот дом, наверное, помнишь ещё без лифта? — спросил я негромко. — Когда тут деревянные перила были, на пятый этаж — пешком, и никто не жаловался…
Долгая тишина.
Потом сквозняк вернулся — и на этот раз он был тёплый.
— Хорошо было в те времена, — вспоминал я. — Люди были добрее, загадки любили загадывать. А хочешь, я и тебе загадаю загадку, дедовскую, старую? — Я устроился поудобнее — колени уже ныли от бетона, но вставать не стал. Сейчас духа можно было спугнуть любым неловким движением. — Слушай загадку? Что в доме есть у всех, но никто не видит, пока не сломается?
Пауза. Загудело в трубе. Ещё пауза.
Дедовский щуп у меня в кармане слегка потеплел. Я вытащил его. Кончик светился — едва-едва, как уголёк под пеплом.
Ответа я не услышал. Но он пришёл — ощущением, чуть похожим на слово, не произнесённое вслух: «Покой».
— Правильно. Покой в доме — самое важное, — сказал я. — Именно так.
Труба скрипнула, и у меня в голове отчётливо сложился образ: клетка, которая едет.
Я помолчал секунду.
— Ты про лифт? — уточнил я. — И про молодых? Но ведь это не они обидели тебя, а страдают. И ещё не рождённый малыш.
Сквозняк усилился.
Так вот оно что! Дух обиделся, потому что нарушен порядок вещей. Взрослые перестали рассказывать детям про домового духа. Он увидел этого, нерождённого ещё, малыша, огорчился и…
Надо было как-то всё это исправлять. А потому я решил рискнуть.
— Я слыхал от деда: когда ребёнок теряет первый молочный зуб, его отдают мышке. — Я говорил ровно, без спешки, сочиняя на ходу, но на общее же благо. — Мышке, то есть — духам. Тебе. Я расскажу молодым. Когда родится малыш — принесут тебе его первый зуб. Как полагается. А потом расскажут про тебя малышу. А когда он начнёт ходить, принесёт тебе хлеб.
Щуп стал ещё теплее. Дух думал.
Я дал ему время.
— Родится он ещё не скоро, — сказал я после паузы. — Давай пока вот что сделаем? Ты выпустишь молодых — они только поженились, им нельзя так начинать, это плохая примета, сам знаешь. А я поговорю с жильцами. Скажу, чтобы раз в месяц — угощение. Хлеб, соль, молоко. Всё честно. По рукам?
Стало тихо-тихо: ни скрипа, ни сквозняка.
Я сидел и ждал. Старые духи думают медленно, время для них идёт неспешно. Торопить нельзя.
Он мог бы, наверное, и сам простить ни в чём неповинных людей, если бы поразмыслил месяц-другой. Но мне-то надо сейчас.
И вдруг раздался лязг. Глухой, где-то в шахте. Потом загудел привод — ровно, уверенно. И лифт пошёл вниз.
Я убрал щуп в карман и потёр ноющие колени. А потом быстро зашагал из подвала. Траву и хлеб оставил. Это подарок духу.
На ходу улыбался — придумал, понимаешь, новую «древнюю» традицию — отдавать молочные зубы лифтовому духу.
Думал, не успею выбраться из подвала, а лифт уже приедет, но дух не торопился. Тянул время, давая мне прочувствовать важность момента.
Лифт двигался еле-еле, долго стоял, подрагивая, открылся медленно.
Арсений вышел первым. Молодой, широкоплечий, с напрочь измятым букетом белых хризантем в левой руке. Правой рукой парень придерживал Верочку так, будто она была из тонкого фарфора.
Верочка действительно была фарфорово-бледной, с тёмными кругами-блюдцами под глазами. Она вымученно улыбалась.
Мы с Ершовым не стали звать соседей, но они сами услышали шум лифта и спускались теперь по лестнице на первый этаж. Лица у них были радостные.
Я стоял у стены с сумкой через плечо, ощущая, как вымотал меня этот вроде бы несложный разговор.
Щуп всё ещё грел ладонь через ткань кармана — едва заметное тепло спокойного, умиротворённого духа.
Я справился. Но как же устал!
Верочка шагнула вперёд и обняла меня. Всхлипнула. Я не очень понял, куда деть руки. Неловко похлопал её по спине.
— Ну, ну, — сказал я, потому что больше слов не нашлось.
— Это наш новый мастер, — представил меня соседям Ершов. — Алексей Тихонов. Сын, значится, и внук. Потомственный маг всех вещей!
Арсений дождался, пока Верочка отстранится, и пожал мне руку.
— Спасибо вам, — сказала Верочка, — Если сын родится, назовём Алексеем.
Я открыл рот. Закрыл. Снова открыл.
— Не обязательно, — выговорил я наконец. — Имя — это же на всю жизнь человеку.
— Вот именно, — кивнула Верочка. — На всю жизнь.
Соседи обступили нас, но Арсений приобнял Верочку за плечи и, пожимая по пути руки, повёл к выходу.
У двери Верочка обернулась и посмотрела на меня с благодарностью. Потом дверь хлопнула, и в подъезде стало шумно: жильцы начали поздравлять друг друга с удачным спасением молодожёнов. Ну и лифт заработал. Тоже радость, всё-таки пять этажей.
Я постоял, глядя на дверь.
Алексей. Ну и ну.
Виктор Палыч Ершов полез во внутренний карман пиджака, достал конверт с деньгами и протянул мне.
Я взял не заглядывая. Мы оговорили сумму заранее.
— Две недели! — буркнул Ершов. — Они сказали, что приедут через две недели. Козлы!
Он не уточнил, кто «они». А мне и не нужно было.
Я убрал щуп в боковой карман сумки, не место ему в кармане. Выдохнул. Меня только сейчас отпустило напряжение.
Действовал-то я по наитию. Дух мог не услышать и не послушать меня. Мог не ощутить во мне нужной силы. Не поддаться на любовь к загадкам. Повезло.
— У них регламент, — сказал я. — Заявка, согласование, выезд бригады, акт. Система.
— Система, — повторил Виктор Палыч без выражения.
Я покивал. Вздохнул. Говорить не хотелось. Хотелось горячего чаю с травами и позавтракать. Есть же такая штука, как очень поздний завтрак?
Конверт с деньгами лежал в кармане. Дух сидел смирно, пора и домой. Только надо сначала объяснить жильцам новые правила.
Виктор Палыч ткнул в кнопку вызова лифта, и двери охотно открылись.
— Хлеба ему раз в месяц пообещал. Соли щепотку и молока, — пояснил я, повернувшись к жильцам. — Надо теперь обновлять.
Они радостно загомонили и решили составить список дежурных. А я подумал, что надо бы рассказать молодожёнам про зуб и про хлеб. Но это ещё успеется.
Я пошёл было к выходу, но Ершов меня остановил.
— Тут ещё это, — замялся он. — Прояснить надо бы.
Я уставился на него вопросительно.
— Документы у тебя все в порядке, в общем, — выдавил Виктор Палыч. — Лицензия действующая, класс четвёртый. Верно?
— Так точно, — улыбнулся я.
— Дед твой тоже так работал?
— Дед — лучше, — честно признался я. — Но он лет сорок практиковал, а я — только начинаю. Но работы любой не боюсь. Зовите, если что.
Виктор Палыч серьёзно кивнул и пожал мне руку.
Я поправил на плече сумку и пошёл на улицу.
Чаю хотелось ужасно, и я остановился у травяной лавки Лены. Напрашиваться не хотелось, но ведь букву-то можно поправить, верно?
Стал нарочито шумно возиться у вывески. Лена выглянула, заулыбалась. Выбежала на крыльцо и замерла: уставилась на меня с удивлением.
Вид у меня был совсем не домашний: большая сумка, ботинки грязные.
Пришлось пояснить, что вместо завтрака спасал застрявших в лифте жильцов.
История была длинная. Тут надо было рассказывать и про домового духа, и про дедов опыт, и про загадки. Лена слушала-слушала, потом спохватилась и повела меня в дом.
