Соседка Зинаида пришла за вытяжкой как к себе домой. Без звонка или стука — толкнула дверь и вошла, будто проверяла, не сбежал ли я за ночь.

— Где тут моя? — спросила она, оглядываясь с видом человека, который пришёл навести у меня порядок.

Денис протянул ей вытяжку.

Зинаида взяла, повертела в руках, хмыкнула и воткнула вилку прямо в розетку на стене мастерской, не спрашивая разрешения.

Вытяжка загудела ровно, низко.

Зинаида постояла, послушала. Молчала секунд пять — долго по меркам человека, который третий месяц живёт с неработающей кухонной техникой.

— Ну… вроде работает, поглядим, — сказала она наконец.

Я кивнул. Денис за моей спиной чуть слышно выдохнул.

Это была, похоже, высшая похвала у соседки. Я это как-то сразу понял.

А ещё понял, что особенно дорого стоит мнение именно таких скептиков.

Зинаида не бросилась сразу меня хвалить, но, один раз оценив работу, она и мнение сформирует железобетонное. И потом в обиду своего мастера никому не даст.

Клавдия пришла следом — в платочке, с хозяйственной сумкой-тележкой, которая, кажется, жила у неё с семидесятых годов прошлого века.

Грелку я вынес ей сам. Клавдия взяла её двумя руками и прижала к груди. Как живую.

Дух внутри, похоже, это почувствовал, из-под ткани пробился едва заметный мягкий жар.

— Тёплая, — сказала Клавдия тихо.

— Дух проснулся, греет теперь хорошо, — объяснил я. — Просто он у вас уснул. Думал, что больше не нужен. Теперь бодрый.

Клавдия посмотрела на меня поверх очков с добрым удивлением — наверное, не очень верила, что починю. Потом полезла в сумку и вытащила пакет — в нём было домашнее печенье.

— К чаю, сынок. Песочное.

Денис за моим плечом немедленно и совершенно беззастенчиво потянул носом.

Баба Нюра появилась в дверях с видом человека, который точно знает, что всё будет хорошо, но на всякий случай приготовился к худшему.

Её ночник я поставил на прилавок заранее, включил, чтобы сразу было видно: горит, цел.

Она его увидела и всплеснула руками.

— Ну, слава богу! А то я думала — всё, конец грибочку!

Баба Нюра, охая, забрала ночник, долго прижимала к себе — так же, как Клавдия грелку, — потом вдруг строго спросила:

— Ты сам-то поел сегодня?

— Пока нет. А на завтрак было печенье, — сообщил я честно.

Баба Нюра посмотрела на меня, потом на Дениса, на пакет с остатками печенья и произнесла: «Господи» тоном, которым обычно говорят «безнадёжные они, эти мужики, помрут же без нас, женщин». Махнула рукой и ушла.

Я испугался, что в следующий раз она придёт с кастрюлькой борща. Мол, тоже надо бы починить. Неисчерпаемая попалась.

Нина Георгиевна пришла за своими вещами последней.

Утюг и кофеварка уже стояли готовые, я их упаковал с утра, пока Денис зачищал клеммы вытяжки. Успел я починить и электрочайник.

Нина Георгиевна отдала мне молоко для Кузьмича, осмотрела приборы с профессиональной тщательностью, потрогала пятку утюга, заглянула в резервуар кофеварки, понюхала.

— Запаха гари нет, — сообщила она мне удивлённо. — Совсем нет, словно ничего и не горело.

— Горелую ману мне удалось вычистить, — пояснил я.

Нина Георгиевна кивнула и поставила сумку на прилавок. Из сумки появился термос — объёмистый, советский, с облезлым красным боком.

— Кофе сварила, — сказала она, как будто это было совершенно естественно. — Покрепче. Думала, устали.

Денис уставился на термос с выражением человека, которому только что сообщили хорошую новость.

Делать было нечего, и я достал кружки — свою и запасную, для Дениса.

Нина Георгиевна налила нам кофе, ловко, как фокусник, достала из сумки фаршированные блины в прозрачном контейнере. Устроилась на табурете у прилавка и сказала:

— Кушайте. Хороший у тебя помощник, Алексей Сергеевич. Старательный.

Денис немедленно обжёгся о кружку.

— Учится ещё, — согласился я дипломатично.

А сам подумал: «Неужели баба Нюра успела сообщить соседке, что мы не обедали?»

Денис ушёл в начале восьмого — усталый, довольный, с остатками печенья в кармане куртки.

На пороге обернулся.

— Завтра во сколько?

— Так же, в восемь.

Он кивнул и исчез в темноте октябрьского вечера. Я подождал, пока стихнут шаги на лестнице, закрыл дверь и запер за ним.

Из-за стеллажа донеслось недовольное:

— Реагентами от него пахнет. Этими… Химическими.

— Кузьмич, он студент-рунолог. Они все так пахнут.

— Дед-то твой тоже учился. А вот так не вонял истопно.

Я не стал спорить — в этом споре у меня не было никаких шансов. Дед — это наша икона, образец смыслов.

Работу мы с Денисом на сегодня закончили. Осталось инструменты разложить по местам: щуп — в кожаный чехол, резцы деда — в пенал, пенал — на третью полку слева.

Пересчитал дневную выручку. Негусто, но у меня же теперь не шесть месяцев, а девять, спасибо ЖЭКу.

В целом — работа идёт, три заказа закрыто, ещё один чайник в процессе, Денисова доля отложена в конверт.

Я спрятал деньги и подошёл к окну.

За окном Зареченск гудел привычно и негромко. У Лены в аптеке ещё горел свет — я видел тёплый отблеск в щели между жалюзи.

Чаю бы Лениного, подумал я. И, чтобы сесть с ней рядом, не торопиться, поговорить ни о чём.

Кузьмич кашлянул за спиной. Понял, о чём я думаю. Но я не обратил внимание на его недовольство.

Лена говорила как-то про между делом, что у неё есть алтайский чабрец, настоящий, не пакетированный. Можно заварить его как-нибудь вечерком в медном чайнике.

Чабрец я люблю с детства, дед всегда держал связку над верстаком, говорил, что запах помогает думать. Смешной он был иногда, всё-таки.

Восемь вечера — не так уж поздно для соседского визита. Через двор — две минуты пешком, свет в аптеке ещё горит. Значит, даже покупателей принимают.

Я снял с вешалки куртку, отодвинул засов, взялся за ручку двери и обнаружил усевшегося на пороге Кузьмича.

Я посмотрел на него. Он посмотрел на меня.

За окном мигнул фонарь. В аптеке напротив двигался знакомый силуэт. Лена, наверное, что-то раскладывала по полкам.

— Ну чего тебе надо? — спросил я домового.

И понял: плохой вопрос. Кузьмич отродясь не караулил меня у дверей, чтобы на двор не пускать. Он что-то ещё задумал, другое, очень важное для него, раз решился на такой саботаж

Я со вздохом повесил куртку обратно.

— Ну, — сказал я, — показывай, чего у тебя?

Кузьмич не ответил. Молча погладил стену у входных дверей, и я только тут разглядел маленькую узкую дверцу слева. Совсем маленькую, в половину моего роста.

Подвал? Откуда у нас подвал?

Ах, да… Лазил же я пару раз в детстве. А потом дед сказал, что забил вход. А оказывается, не забил, а зачаровал.

Кузьмич распахнул дверку. За ней была такая же узкая лестница. Домовой покосился на меня и зашагал вниз.

Лестница скрипела. Я держался за стену. Перил не было, а в подвале я бывал раза два да и то мельком, с фонариком, и вынес оттуда только общее впечатление: один хлам.

Оказалось — не только.

Кузьмич щёлкнул пальцами, и под потолком ожил пыльный светильник. Не электрический, судя по цвету. В нем жил световой дух, мелкий совсем, дремавший в стеклянном плафоне.

Вот тут я и понял, что подвал гораздо больше, чем мне казалось в детстве.

Вдоль правой стены шли полки с пустыми банками. Банки были закрыты пергаментом, некоторые с этикетками, выцветшими до полной нечитаемости. Вдоль левой — инструменты, которые я уже не надеялся найти живыми: тиски дедовские, наковальня маленькая, ящик с литейными формами. В дальнем углу стояло что-то, накрытое брезентом, большое, угловатое.

Кузьмич направлялся к дальней стене. Туда, где полки с банками упирались в угол.