Через час явится Денис и придут первые клиенты. Пора за работу.

Я допил молоко, поставил кружку на подоконник и потянулся за фартуком.

Первым самостоятельным клиентом Дениса стал дядечка лет шестидесяти пяти в кепке с надписью «Рыбак — не пьяница» и с электрочайником подмышкой. Чайники нам приносили чаще всего.

Он заглянул в мастерскую в половине десятого с видом человека, который боялся, что будет закрыто. Но потом уверенно направился прямо к стойке приёма.

Я сидел за верстаком, делал вид, что читаю накладную, а на самом деле наблюдал за Денисом.

Парень сразу выпрямился, убрал за ухо карандаш, сказал:

— Здравствуйте, слушаю вас, — и только слегка при этом сглотнул.

Это хорошо. Неделю назад он бы ещё с минуту смотрел в стол, прежде чем поднять голову.

— Чайник вот у меня, — сказал дядечка и поставил агрегат на стойку так, будто это был вещественный аргумент в давнем споре. — Дух кипятка забастовал. Обиделся на меня! Греет, кипит, а сигнал не даёт. Молчит, зараза! А я привык уже в кухню идти на свист чайника. А он, значится, молчит мне назло!

— Давно забастовал?

— С понедельника, что ли… — задумался дядечка.

Денис кивнул, снял с чайника крышку, заглянул внутрь, поводил пальцем по рунной обвязке на донышке. Пробормотал что-то про «контакт с паровым каналом» и «усталость фиксатора». Пообещал, что через полчаса разберётся с поломкой.

Дядечка посмотрел на него без особой надежды: Денис был молод и не выглядел умудрённым опытом мастером.

Однако, к консенсусу они пришли. Дядечка уселся ждать, Денис стал возиться с чайником.

Через двадцать минут я услышал шипение.

Потом ещё.

Потом Денис сказал:

— Вот, всё готово, — таким голосом, словно не понял, как вышло, что чайник стартует сейчас с верстака в космос, как маленькая ракета.

Я поднял голову. Чайник испускал пар такими плотными клубами, что вполне можно было поверить в его космический старт.

Дядечка потрясённо смотрел на Дениса. Денис смотрел на чайник. Кузьмич, до этого момента дремавший на верхней полке среди мотков медного провода, приоткрыл один глаз.

Я встал из-за верстака.

— Дениска, — спросил я. — Сколько слоёв лака?

— Три, — ответил он неуверенно. — По инструкции нужно два, но я решил для надёжности…

— Понятно.

Я взял чайник, поставил его на верстак, провёл щупом по рунному кольцу. Паровой канал оказался не просто открыт — он был распахнут настежь, с запасом на промышленную котельную. Три слоя лака накрепко зафиксировали канал в максимальном положении.

Дух кипятка работал честно: кипение есть — пар давай. При такой загрузке он долго не выдержит. Да и свистка, опять же, не слышно.

Минут десять аккуратной расчистки, всего один слой лака поверх размягчённых двух, лёгкое поглаживание канала, и…

Чайник пыхнул негромко, довольно просвистел: мол, вскипело. И замолчал.

— Вот, — сказал я Денису. — Видишь разницу?

— Вижу, — вздохнул он и достал блокнот, чтобы записать мои пояснения.

Это уже было хорошо. Месяц назад он бы начал спорить, попробовал объяснить, почему три слоя лучше двух.

Дядечка молча забрал чайник, сунул мне двести рублей сверх счёта, за скорость, снова огляделся в дверях и исчез в утреннем свете.

Он и сам был похож на свой чайник — такой же надутый и с блестящей от пота лысиной.

Мы с Денисом переглянулись и рассмеялись.

Женщина со швейной машинкой явилась около полудня.

Машинка была старая, добротная, из тех, что переживут и трёх хозяев. Женщина несла машинку так, будто это была больная родственница.

Звали владелицу машинки Галина Ивановна. Она рассказала, что дочь выходит замуж через неделю, а платье ещё не дошито. Заговор на ровный шов сбился, и теперь машинка строчит зигзагом там, где должна идти прямо, а прямо — там, где должна зигзагом.

— Всё наоборот делает, — подытожила она. — Я совсем с ней измучилась. А у нас — свадьба на носу.

Я посмотрел на рунную дорожку под иглой. Там была классическая усталость якоря — символ «прямо» и символ «поворот» поменялись местами, вероятно после того, как кто-то попробовал перенастроить машинку самостоятельно.

— Кто-то трогал настройки? — быстро спросил я.

Галина Ивановна помолчала секунду.

— Зять, — она развела руками. — Помогал.

Всё встало на своё место.

Пока я смотрел машинку, аккуратно, с дедовскими щупами, потому что рунная дорожка была тонкой и старой, Галина Ивановна рассказывала про дочь, про зятя («хороший мальчик, просто руки не оттуда»), про платье из молочного шёлка, который они выбирали три месяца.

Я кивал, не отрываясь от работы. И думал о том, что на этой машинке пошили три поколения свадебных платьев, не меньше.

— Сделаю к завтрашнему утру, — сказал я. — Приходите часов в десять.

Галина Ивановна очень обрадовалась.

— Ровно в десять приду, — сказала она. — И пирог принесу. С капустой, хорошо?

Я не стал отказываться.

Подросток со скейтбордом пришёл около трёх. Был он лет пятнадцати, наушники висели на шее. Скейтборд парень нёс под мышкой с нарочитой небрежностью, однако было видно: переживает.

— Я тут… немного перепрошил гравитационные руны, — сказал он, выкладывая доску на стойку. — И теперь она едет только назад.

— Только назад?

— Ну… — задумался он. — Если оттолкнуться — едет назад. Если стоять — тоже как будто назад тянет.

Из угла, где Кузьмич устроился на ящике с запасными кристаллами, послышалось негромкое:

— Вот умники-то пошли.

Подросток оглянулся, но никого видно не было, только ящик и провода.

— Это… сквозняк, — сказал Денис с совершенно каменным лицом, чтобы не засмеяться.

Я отвернулся к верстаку, якобы за инструментом. Мне тоже было смешно.

Руны подросток переставил вообще без понимания. Знак «направление» развернул зеркально, знак «опора» нарисовал вверх ногами, и всё это залил рунным лаком. Вот же мастер-ломастер.

Я зачистил лак, восстановил руны, проверил.

— Не трогай больше, — сказал я, отдавая скейтборд. — Если хочешь что-то изменить — приходи, покажу, как.

Подросток взял свою доску в руки, погладил.

— А вы можете сделать так, чтобы она сама ехала? Без толчка ногой?

— Могу. Но будет дорого.

— Сколько?

Я назвал цену.

Он подумал.

— Ладно, — сказал он. — Когда накоплю — приду. Очень хочется.

И он ушёл, держа доску под мышкой.

После него наступило небольшое затишье, и мы сделали перерыв на кофе и бумажные дела.

Я сидел за верстаком с кофе и накладными, и краем глаза смотрел, как Денис пишет в свой планшет. Аккуратно — дата, имя клиента, название артефакта, тип неисправности, срок. Снизу приписка мелким почерком: «три слоя лака — не надо». И три восклицательных знака.

Раньше он записывал только тогда, когда я говорил, что это обязательно нужно записать.

Я одобрительно кивнул и отпил кофе.

Баба Нюра явилась без стука. Вечером, когда я уже отпустил Дениса домой.

В руках у неё была кастрюлька, обёрнутая старым вафельным полотенцем.

— Ты опять на кофе и печенье сидишь! — сказала она, без предисловий проходя к верстаку. — Не спорь. Я вчера у Клавдии была, она мне всё про тебя рассказала!

Я не стал спорить. Во-первых, это было правдой, сегодня я ел только печенье. Во-вторых, в мастерской уже аппетитно запахло борщом — домашним, с говядиной.

Кастрюлька приземлилась на угол верстака, рядом с лотком для сортировки кристаллов. Баба Нюра развернула полотенце, налила борщ в тарелку и без лишних слов поставила передо мной на верстак.

— Ешь.

Кузьмич в углу демонстративно отвернулся к стене. У него было своё мнение насчёт еды за рабочим верстаком, и он его не скрывал.

Баба Нюра присела на табурет, который стоит у нас для клиентов, сложила руки на коленях и приступила к местным новостям. Она всё про всех знала.