— Опять завтра? — насупился Кузьмич.

Я хитро улыбнулся и пошёл туда, где стоял старый электрочайник с залатанным рунным контуром на боку.

Нажал кнопку. Чайник крякнул и загудел.

— Сегодня будет молоко. Ровно в полдень. Потерпи ещё немного. Ты же не маленький уже домовой? Годков-то тебе уже сколько? Сто пятьдесят? Двести?

Кузьмич недовольно засопел, но отошёл в сторону — дал мне возможность подойти к верстаку.

Вчера вечером я просто составил весь нужный инструмент на верстак. Теперь стал раскладывать его для работы, так, как привык. Пенал с щупами — слева. Набор резцов — в центре, на куске замши. Старый паяльник с рунной насадкой — справа. Насадка выглядела хорошо, только окислилась чуть по краю, это я сегодня поправлю.

— Этот хороший, — сказал Кузьмич, кивнув на паяльник, — дед сам насадку перетачивал. Три раза.

— Знаю, видно по следам.

— Ишь ты, какой глазастый. — Домовой подошёл ближе, вытянул шею. — Паяльник ещё дедов отец покупал. До войны. Это, если ты не понимаешь, давно.

— Понимаю. Я про это читал.

— Это очень хороший паяльник, — сказал Кузьмич, и в голосе его была та особая интонация, которая бывает у людей, когда они говорят «хороший человек». — Греет ровно, насадка не пляшет.

Я взял паяльник, взвесил в руке. Тяжёлый, ручка отполирована до блеска. Поставил его обратно.

Чайник щёлкнул. Я насыпал заварку и налил кипяток в кружку.

— А резец, — продолжал Кузьмич, как будто только и ждал паузы, — вот этот, с красной меткой — ты его не трожь. Сломаешь. Руки не те.

Я поднял резец, на который только что указал Кузьмич. Тонкий, гравёрный, для самой мелкой рунной работы.

— Руки именно те, что надо, — сказал я спокойно. (Не обижаться же на домового). — Просто я пока к этому резцу не привык. Это разные вещи.

— Это одно и то же! — заспорил домовой.

— Нет. — Я покрутил резец, посмотрел на кончик. Не очень затуплен, хорошо. — Когда я только пришёл в мастерскую после колледжа, наставник сказал мне то же самое. Что руки, мол, не те. Через полгода он сам попросил меня пересобрать индукционный контур в его собственном сейфе. Как думаешь, что я сделал?

Кузьмич молчал.

— Я починил, пересобрал.

— Хвастаешь, — недоверчиво сказал домовой.

— Отчитываюсь. — Я положил резец на место и взял кружку. — А ты? Вот чего ты меня ругаешь зазря? Ты в этой мастерской так и собрался один сидеть? Без дела, без молока? — Я отхлебнул чай. — Зачем ты вместо того, чтобы помогать мне, начинаешь нудеть про «не те» руки? Не умею чего — так помоги! Домовой ты или нет?

Кузьмич поджал губы.

— Ничего я не начинаю нудеть. — Он насупил лохматые брови. — Предупреждаю только. Дед с этим резцом работал тридцать лет, прежде чем перестал его ломать.

— Видишь, и дед с чего-то начинал.

Я посмотрел в окно. На улице под серым небом по серому асфальту тащился серый дядька с тележкой. Тополь у дома напротив стоял весь тёмный и голый, и последние листья лежали на земле грязной кашей.

«И чего я сюда приехал? — закралась вдруг подлая мысль. — Неужели не нашёл бы себе работы в Москве?»

— Буду помогать, — сказал вдруг Кузьмич.

Я обернулся.

— Чего?

— Ты сказал: помогать надо. — Домовой смотрел на меня с достоинством существа, которое сделало важное признание. — Сказал?

— Ну, сказал.

— Ну так вот. — Кузьмич сложил руки на груди. — Я — домовой. Я буду тебе помогать.

Я поставил кружку. Протянул ему руку — как протягивают напарнику.

— Тогда договорились.

Он посмотрел на мою руку. Подумал. Положил сверху свою, с сухими хваткими пальцами.

— Но помогать буду, только когда принесёшь молока, — уточнил он. — Когда убедюсь, что обещание выполняется.

— Договорились, — согласился я.

И Зареченск за окном вдруг показался мне уже не таким серым.

На этот раз стук в дверь был лёгкий и неторопливый. Так стучат люди, которые знают, что им откроют.

Я оторвался от верстака, где возился с инструментами, и пошёл открывать.

Кузьмич, дремавший на подоконнике в виде небольшого серо-пыльного вихря, чуть оживился, но не материализовался — выжидал.

На пороге стояла баба Нюра.

Анна Петровна Савельева, первый этаж, второй подъезд соседней пятиэтажки. Я помнил её с детства. Она приносила пирожки деду в мастерскую, когда он ей что-нибудь чинил.

Баба Нюра постарела, конечно, но держалась так же прямо. В руках она несла авоську с чем-то тяжёлым.

— Слышала, вы открылись? — сказала она вместо «здравствуйте». — Вот, кандидата на ремонт принесла.

Я опустил глаза. Из авоськи на меня смотрел самовар.

Старинный, медный, пузатый, с гравировкой вдоль тулова. Баба Нюра держала авоську бережно, как переноску с котом.

Я принял самовар из рук в руки и поставил на прилавок.

Сразу бросилось в глаза, что руны по нижнему ободу полустёрты, а местами и вовсе слились в неразборчивый росчерк. Патрубок с одного бока был чуть оплавлен — видно, что в какой-то момент мана пошла не туда.

И запах настораживал. Застоявшийся запах горелого кристалла — старый, въевшийся.

— Третий год как не греет толком, — сказала баба Нюра, вставая рядом и глядя на самовар с таким видом, словно речь шла о заболевшем родственнике. — То еле тёплый, то булькает как-то не по-людски. Уж я ему и травки подкладывала, и заговор переписала у одной знакомой — нет, не берёт.

— Когда покупали?

— Так ещё прадед мой покупал. — Она помолчала. — Здесь и чинили, между прочим. У Ивана. Он знал, что с такими ветеранами делать. В новую-то мастерскую его не берут. Говорят, дешевле другой купить. А он же — как член семьи.

Я осмотрел патрубок, подцепил крышку, заглянул внутрь. Всё ясно — заела накипь. Кристаллический осадок по стенкам, где мана оседала годами, задубел и прикипел к меди. Тут проще выбросить, это да.

Из угла донеслось покряхтывание домового и его тихие причитания:

— Ишь как досталось самовару… Иван бы его три дня делал. Не спеша, с умом. А ты, молодой? Неделю поди возиться будешь?

А потом Кузьмич взял, да и проявился. Но не сам собой, а принял облик маленького сутулого старичка в потёртом жилете.

Баба Нюра скосила на него взгляд и кивнула, как старому знакомому. Неужели домовой и при деде вот так выходил?

Я не стал отвечать Кузьмичу. Потрогал руны пальцем: металл под ними был чуть шершавый, как бывает, когда рунная вязь стареет неравномерно.

Спросил бабу Нюру:

— Вам когда нужно его починить?

— Да хорошо бы сегодня, — сказала она. — Я без него — как без рук. Да и соседки вечером спросят, где была? А что я им расскажу?

Вот это было уже интересно.

Если самовар вернётся в срок и работающим, к вечеру об этом узнает половина подъезда. Первый заказ, первый отзыв. А второго шанса создать правильное первое впечатление, как известно, не бывает.

— Значит, буду стараться сделать всё как можно быстрее, — сказал я, подсчитывая в уме.

Кузьмич скептически хмыкнул.

— Зайдите через пару часов, — сказал я бабе Нюре. — Посмотрю, что там внутри, и скажу, что к чему и во сколько будет готово.

Баба Нюра посмотрела на меня, потом на самовар, потом снова на меня.

— Ладно, — сказала она без лишних слов. — Пирожки пока тебе напеку. Верно сказали, что не женился ты в городе. Там-то можно, говорят, без хозяйки в доме. А как у нас будешь жить? Как же ты тут один?

Пока я думал, что на это ответить, дверь за бабой Нюрой закрылась.

Я уставился на самовар, не понимая, с чего начать. Чинить в нём надо было примерно всё.

— Неделю будешь возиться, — подначивал меня Кузьмич.

— Хоть ты не зуди, а? — ответил я и взял щуп.

Самовар был ужасно старым. Из тех, что честно работают тридцать лет, пока однажды не ломаются разом. На медных боках — слой окиси, на носике — след от давней пайки.

Чужой жизни в нём накопилось столько, что я почти чувствовал это через перчатки.