В памяти у меня было что-то смутное. Я знал, что дед где-то держал запасные щупы, мог бы сам поискать.

Но было важно, чтобы и Кузьмич включился в работу. Если он не будет помогать, то справиться мне будет намного сложнее.

Кузьмич высунул нос из-под верстака. В полутьме мастерской он выглядел как насупленный клубок — мелкий, серый, с растрёпанной шерстью, которая постепенно расправлялась, но не желала пока лежать ни в какую сторону.

— Дедовы щупы, — сказал он с расстановкой, — не для любых рук.

— Знаю.

— Зна-а-ешь, — передразнил он, но без злобы. — Все вы всё знаете. Отец твой тоже вот зна-а-л. Взял однажды без спросу третий щуп, сунул в бытовой холодильник с перебитой мана-цепью… Так щуп потом три дня молчал. Дед неделю с отцом не разговаривал.

Я не стал спорить. Спорить с Кузьмичом — всё равно что спорить с печкой: тепла не прибавится, а обжечься можно.

— Ну, принеси, а? — попросил я.

Кузьмич долго смотрел на меня маленькими тёмными глазами, в которых отражалась единственная рабочая лампочка над верстаком. Потом вздохнул так, будто его просили не щуп принести, а гору передвинуть.

— Молодые, — пробормотал он себе под нос, отлепляясь от верстака. — Всё торопятся. Всё им сейчас подавай, сию минуту, немедленно. — Он поковылял к шкафу, припадая на левую ногу. Остановился перед полкой, где теснились несколько жестяных банок с полустёртыми надписями. — Их дед берёг. Не знаю зачем. Я не спрашивал.

Я подошёл и стал читать надписи на банках. «Состав № 7», «Флюс к. 1983», «Пропитка — не трогать». Последнее было подчёркнуто дважды и обведено кружком.

Пока я рассматривал банки, Кузьмич отыскал деревянный пенал. Тёмного дерева, без украшений, с латунными петлями. На крышке были выжжены инициалы: «И. Т.»

Я взял пенал и осторожно открыл.

Внутри, в гнёздах из промасленного войлока, лежали шесть щупов — разного калибра, от тонкого как спица до увесистого, с гранёной рукоятью. Каждый был завёрнут в промасленную тряпицу.

Я развернул крайний и довольно улыбнулся: металл был чистым, ни пятнышка ржавчины. Отличный универсальный щуп! То, что надо!

Потом я вытащил пятый, покрутил в руках. Кончик чуть окислился, но это пустяки.

Шестой щуп я помнил наощупь, это был дедов любимый. Рукоять отполирована ладонями до блеска, металл потемнел от времени, но магически не выдохся: я чувствовал лёгкое покалывание в пальцах — щуп работал.

— Пятый и шестой в отличном состоянии, — сказал я. — Остальные надо бы, наверное, перекалибровать.

— Угу, — отозвался Кузьмич.

Я обернулся. Домовой стоял у верстака, смотрел на любимый дедов щуп в моей руке, и глаза у него слезились.

— Дед им всегда сначала слушал, — сказал Кузьмич негромко. — Не универсальным, а этим. Говорил — чуткий больно. Потом чинил.

Я ничего не ответил. Так бывает, что в руку ложится не самый ходовой инструмент, это и от мастера немного зависит.

Щуп согрелся в руке. Покалывание не прекращалось, как будто щуп спрашивал меня: ну что, готов к работе, новый мастер?

— Готов, — сказал я вслух. — Сейчас будем с тобой решать, что начнём чинить из оборудования мастерской. Только список составлю.

Блокнот нашёлся в нижнем ящике стола — дедовский, старый. Первые страниц тридцать были исписаны убористым почерком деда: схемы, какие-то формулы, которые я пока не стал читать. Потом шли свободные листы.

Поначалу я думал взять чистый блокнот, но потом взял этот, дедовский. Мне показалось это правильным. Я же не с нуля начинаю, я продолжаю дело отца и деда. А потому открыл блокнот на первой же чистой странице, написал сверху «Что чинить» и разделил лист на три столбика: «сегодня», «завтра», «дорого, потом».

Потом взял щуп и пошёл по мастерской — медленно, по часовой стрелке, как учил отец.

Диагностический стол встретил меня немым укором.

Я уже видел его вчера, знал, что с ним всё плохо, но при дневном свете стало хуже.

Индикаторный кристалл в центре рабочей панели был полностью нерабочим — трещина шла наискось, от правого верхнего угла к левому нижнему.

Щуп взвизгнул, когда я поднёс его к трещине — мана текла через разлом бесконтрольно, рассеивалась в воздух. Оставалось только утилизировать этот кристалл.

Я потыкал в края трещины пальцем, зная заранее, что это бессмысленно.

Кристалл заменить очень недёшево. Диагностические кристаллы третьего класса точности, а там у деда явно не ниже, стоят столько, что первые две недели работы уйдут исключительно на него. А может, три недели.

«Заменить диагностический кристалл», — написал я в третий столбик и для порядка дописал в скобках: «пока буду работать щупом».

Это, конечно, гораздо медленнее. Вдвое медленнее, чем с автоматической диагностикой. Но можно.

Точильный станок оказался в целом живым: шкив на месте, крепления не разболтались, рабочая поверхность без сколов. Только ремень перетёрся. Он лежал тут же, скрученной кожаной петлёй.

Я поднял его, покрутил в руках и отправил в коробку на выброс.

Запасной ремень нашёлся быстро. Поставить его — это дело десяти минут.

«Заменить ремень», — написал я в первый столбик.

Потёкшие рунные панели на стенах я осматривал долго. Подходил к каждой, читал контуры, прикладывал щуп. Из восьми три явно поплыли: символы не стёрлись, но края потеряли чёткость. Диффузия от долгого простоя. Мана без нагрузки медленно расползается, контуры теряют форму.

Ничего страшного, это лечится. Нужен резец, терпение и вечер времени.

Резец у меня подходящий есть, и жало у него целое, хоть и не самое острое. Терпение тоже найдётся.

«Восстановить рунные панели», — записал я и пометил: «критично — три панели, западная стена и угловая».

Вентиляционная решётка под потолком смотрела на меня с видом виноватым и несчастным. Я подтащил стул, встал на него, поднёс щуп, и он захлебнулся, зашёлся в высоком нервном треске, прямо как дозиметр.

Магический фильтр был забит намертво. Кристаллическая пыль — побочка любой работы с рунными компонентами — осела внутри плотным слоем, слежалась, скрепилась остаточной маной в нечто среднее между войлоком и камнем.

Работать с расплавленными компонентами при таком фильтре — всё равно что паять в наглухо закрытой комнате. Фонит, и фоновый шум маны забивает точные измерения. Да и на нервы этот шум здорово давит.

Срочно чистить. Тут откладывать — себе дороже.

— Это сегодня, — сказал я вслух и слез со стула.

Записал в первый столбик, в графу «сегодня». Работа грязная, зато никакой дополнительный инструмент не требуется — тряпка, скребок да две руки.

Я прошёлся ещё раз по периметру, уже не столько проверяя, сколько запоминая.

Пятно сырости в левом углу — надо понять, откуда. Штукатурка над окном пошла трещинами — чисто косметика, не магия. Розетка для зарядки мано-аккумуляторов хлопает крышкой — петля разболталась, отвёрткой поправить — дело пяти минут. Тоже сегодня успею.

Я писал убористо, но всё равно вышло два листа того, что сегодня же нужно чинить.

— Ничего. Скоро мастерская снова будет работать, — пообещал я себя.

Из угла донеслось задумчивое ворчание.

Я обернулся. Кузьмич сидел на верхней полке стеллажа, обхватив колени руками. Смотрел с недоверием.

— Будет! Можешь не сомневаться! — твёрдо сказал я ему.

Взял щуп, блокнот и пошёл в подсобку за комплектующими и инструментами — пора было начинать ремонт.

Запасной ремень лежал в третьем ящике, завёрнутый в обрывок газеты за две тысячи восьмой год. Кто-то когда-то аккуратно свернул его кольцом. Может, дед. Может, отец.

Я потратил пять минут только на то, чтобы понять, в какой последовательности надевать ремень на шкивы, и ещё десять — на то, чтобы ремень не соскочил. А потом болт крепления, который я примерно на четвёртой попытке всё-таки уронил, улетел под стеллаж с характерным издевательским звоном.

Я мрачно уставился на стеллаж.