— Правда ли, что тайного советника Вешнякова резали спящим и он ничего не чувствовал?

— Во время операции — ничего.

Господин немедленно объявил новое средство совершенно безопасным. Я сообщил, что оно способно остановить дыхание. Он отставил бокал и напомнил, что Вешняков остался жив.

— Именно поэтому мы две недели учились не убивать остальных.

Он решил, что я шучу, и засмеялся. Вскоре слух о моей неразговорчивости опередил меня. Я получил возможность наблюдать: молодой офицер прихрамывал, у старой дамы дрожали пальцы, полный сенатор тайком расстёгивал камзол. При дворе болезни скрывали лучше долгов.

Возле музыкантов стояли три темноволосые девушки в светлых платьях. Самая младшая смеялась чаще других и поймала мой взгляд, когда я считал её дыхание после танца. Пришлось отвернуться к столу.

На серебряном блюде лежал запечённый карп, окружённый зеленью и лимоном. Я успел подумать, зачем его смерть потребовала столько украшений, когда рядом появился Шувалов.

— Вы весь вечер изучаете моих гостей. Много нашли больных?

— Хватит на приёмную. Только лечиться никто не согласится, пока может стоять прямо.

Я указал на его усталость и третий почти нетронутый бокал. Хозяин назвал наблюдательность опасным даром: при дворе за неё порой платили дороже, чем за лечение. Я заверил, что предпочитаю прежнее ремесло.

— Тогда расскажите о Вешнякове. Столица уже считает, что он вернулся к службе.

Я объяснил, что больной только начал принимать пищу, диктует письма лёжа и остаётся под наблюдением. Шувалов слушал внимательно.

— Пётр Сергеевич требует бумаги, значит, почти здоров.

— Он требовал их через два часа после операции. Я устранил ущемление, Ломоносов следил за эфиром, организм Вешнякова сделал остальное.

— Вы старательно делите успех. Неужели и вину делите столь же охотно?

Голос остался мягким, но разговоры поблизости начали стихать. Иван Иванович сделал ещё полшага ко мне.

— Ответьте как придворный лекарь. Человек умер на столе. Кто виноват: врач, который его резал, или Бог, который не пожелал спасти?

Я посмотрел на Ломоносова. Он слышал каждое слово, однако взял с подноса засахаренную вишню и отвернулся. Помощи не ожидалось.

— Вы спрашиваете о вине или об ответственности?

— Разве это не одно и то же?

— Нет. Врач отвечает за больного всегда. Виновен он, если пренебрёг известной опасностью, скрыл ошибку или взялся за то, чего не умеет.

— А если всё сделал правильно, но человек умер?

— Тогда ответственность остаётся, хотя вины может не быть.

— Удобное различие. Кто решит, всё ли было сделано правильно?

— Другие врачи, записи, вскрытие. Иногда никто. Это не освобождает того, кто держал нож.

Шувалов медленно повернул бокал в пальцах.

— Больной тоже отвечает?

— За то, что сообщил до операции и на что согласился. Помощник — за порученную работу. Врач — за решение начать и каждое действие после него.

— Богу вы оставили мало места, Борис Петрович.

— Бог не держал маску Вешнякова и не считал вдохи. Ссылаться на Него удобно после того, как люди перестали исполнять свои обязанности. Я предпочитаю сперва проверить человеческие руки.

Кто-то за спиной втянул воздух. Для первого появления в свете я сказал достаточно, чтобы исполнить предсказание Ломоносова и лишиться зубов. Сам учёный изучал вишню, словно от неё зависела работа Академии.

— А если врач сделал всё возможное и всё равно не спас?

— Он должен назвать каждое действие и объяснить, зачем оно было нужно. Я тоже обязан выдержать такой разбор, иначе мне нельзя давать нож.

Шувалов помолчал, затем поднял бокал.

— Хороший ответ. Особенно для человека, который мог спрятаться за чудом после первого успеха. Здесь многие охотно делят с Господом славу и оставляют Ему всю вину.

Он коснулся моего бокала своим. Разговоры вокруг возобновились. Ломоносов наконец съел вишню и подошёл к нам.

Я спросил Ломоносова, почему он не предупредил об испытании. Учёный объяснил, что тогда ответ наполовину принадлежал бы ему, и подвёл итог: Шувалов доволен, я сердит, зубы остались на месте. Для первого появления при дворе этого было достаточно.

Музыканты заняли места. Хозяин повёл нас ближе, слуги поправили фитили и поставили два канделябра возле нот. Шёлковые юбки проходили от пламени на расстоянии ладони.

— Свечи стоят слишком близко, — сказал я.

— Здесь так ставят много лет, — отозвался Шувалов.

— Пожару это неизвестно.

Он велел слуге отодвинуть один канделябр. Второй остался возле музыкантов: его закрывал контрабас, и спорить дальше во время первых нот было поздно.

После итальянской арии к певице присоединились три замеченные мной девушки. Самая младшая встала с краю и следила за нотами. После канцелярии и четырёх коротких ночей тепло действовало сильнее вина. Я уже выбирал опору для спины, когда девушка отступила, пропуская музыканта.

Край платья лёг на свечу, потемнел, затем по ткани пробежал огонёк. Девушка продолжала петь ещё один удар сердца, не понимая, почему люди изменились в лицах.

Пламя поднялось по складке к талии. Я бросил бокал и оказался рядом раньше, чем оборвалась музыка. Девушка закричала и дёрнулась к окнам. Юбка наполнилась воздухом, огонь перекинулся на рукав.

— Стойте! Ложитесь на пол!

— Уберите это! Господи, уберите!

— Не бегите. Руки прижмите к груди.

Она почти не слышала. Я перехватил её поперёк тела, повалил на паркет и сорвал с кресла шерстяное покрывало. Прижал его к платью, накрыл девушку до подбородка и прокатил на другой бок.

Кто-то нёс кувшин вина. Я остановил его, велел Ломоносову отвести людей, а Шувалову — найти комнату возле кухни.

— Чистое полотно, ножницы, два ведра и тазы. Быстро.

Пламя задохнулось, под шерстью тлела ткань. Я сбил два уголька и осмотрел платье. На правом плече ткань прилипла к коже, ниже талии огонь задержала плотная нижняя юбка.

Ломоносов повторил распоряжения, и гости отступили. Девушку переложили на скатерть и подняли за четыре края. Следом двинулось человек двадцать.

— Все останутся здесь, — сказал Шувалов у двери. — Михаил Васильевич, кого пропустить?

— Двух женщин, домашнего врача и слуг с водой, — ответил Ломоносов. — Остальные помогут больной, если перестанут мешать.

В соседней комнате на диван постелили полотно. Ткань разрезали ножницами. Свободные куски снялись легко, прилипшие я оставил, чтобы не сорвать кожу. Женщины прикрыли девушку простынёй; одна держала здоровую руку, другая поддерживала голову.

Первое ведро оказалось ледяным. Я опустил пальцы и сразу отдёрнул. Домашний врач признался, что велел принести ледяную воду: холод, по его мнению, должен был вытянуть жар. Я приказал разбавить её тёплой, чтобы охлаждение не причиняло новой боли.

— Затем следует смазать ожог свежим маслом и приложить снег, — настаивал он.

— Масло удержит тепло и грязь возле раны. Снег повредит кожу холодом. Уберите оба.

Врач выпрямился.

— Я девять лет служу в этом доме и лечил ожоги прежде вашего приезда в Петербург.

— Значит, девять лет повторяли одну ошибку. Масло не вытягивает жар. Это легко проверить на нагретой крышке.

Врач возмутился сравнением больной с посудой. Я заметил, что именно поэтому опыт следует проводить на крышке, а ему сейчас лучше считать пульс.

Шувалов услышал конец спора и спросил, чей способ даст Варваре меньше боли. Я выбрал непрерывное охлаждение и велел укрыть здоровую сторону. Домашний врач закрыл ящик и согласился отложить спор.

— Тогда считайте пульс и называйте каждое изменение, — распорядился Шувалов.

Воду лили от шеи вниз, меняя наполненные тазы. Крик девушки перешёл во всхлипы. Ломоносов сам проверял каждое ведро рукой, а я следил за временем по часам Шувалова.

Когда девушка начала различать слова, я узнал её имя — Варвара Ивановна Гендрикова, фрейлина Её Императорского Величества. Дышала она свободно, на головокружение и тошноту не жаловалась, зато требовала помочь ей встать.