В шестидесятом году графом Григорий Григорьевич ещё не был. Титул появится после переворота, вместе с деньгами, землями и близостью к новой государыне. Я успел посадить в его голову мысль о Екатерине, теперь собственным языком добавил к ней доказательство, которого просить никто не собирался.

— Кем вы меня назвали? — спросил Орлов.

Отступать следовало спокойно.

— Графом. В Праге любой человек, прибывший в хорошей карете, со слугой и офицером у плеча, требует обращения выше настоящего чина. Ошибка въелась в язык.

— Вчера я напоминал вам пражского знакомого. Сегодня получил титул. Ваши ошибки щедры, Борис Петрович.

— Могу исправить обращение на «упрямый пациент». Оно точнее.

Орлов оглянулся на ступени, которые только что преодолел.

— Если бы русские офицеры лежали в постели с каждой такой царапиной, Россия не увидела бы ни одной победы.

— Если бы офицеры исполняли приказ лекаря, победы обходились бы дешевле.

Он постучал костылём по полу. Наконечник выдержал. Спор о титуле остался снаружи разговора, но никуда не исчез. Орлов умел откладывать вопросы до удобного часа.

Я велел вести его в кабинет и позвал Лебедева. Рану всё равно следовало осмотреть. Орлов возразил, что приехал за турникетами, а свою ногу привёз лишь потому, что оставить её дома было неудобно. Возражение закончилось на первой ступени: доктор появился сверху и распорядился снять с гостя сапог.

До кабинета мы дошли медленно. Проходя мимо комнаты Берестова, Орлов услышал стон и остановился. Дверь оставили приоткрытой ради воздуха. На постели лежал вчерашний пациент, рядом Марья меняла кувшин с водой. На столике блестело блюдце с серо-жёлтым камнем.

— У вас уже другой раненый? — спросил Орлов.

— Чиновник из Камер-коллегии, — ответил Лебедев. — Вчера извлекли камень из мочевого пузыря.

— Операция прошла успешно?

— Пока жив, жара нет, кровь убывает. Не назвал бы операцию, но по моей методике выживаемость определённо будет выше стандартной.

Орлов посмотрел на камень. Потом его внимание перешло к проволочной маске, которую Марья по моей просьбе оставила на верхней полке. Полотно с неё сняли, однако форма выдавала назначение плохо.

Я положил ладонь Орлову на плечо и направил дальше.

— Пациенту нужен покой. Турникеты в мастерской.

— Сначала ваша нога, — напомнил Лебедев. — Потом турникеты. Вчера этот господин лежал на столе тихо, словно спал. Борис Петрович усыпил его новым препаратом и вырезал камень без единого крика.

Желание заткнуть приютившего меня доктора стало почти физическим. Перед ним стоял гвардейский офицер, связанный с артиллерией и двором. Лебедев выбрал именно этот момент, чтобы объявить об опыте, который едва не закончился смертью больного.

— Андрей Павлович любит успехи раньше времени, — сказал я. — Мы применили известное аптекарям летучее масло. Результат требует проверки.

— Известное масло? — переспросил Орлов.

— Сладкое купоросное, — с готовностью пояснил Лебедев. — Его пары лишают чувствительности. У нас есть особый аппарат, маска и записи. Во время операции больной перестал дышать, но Борис Петрович нашёл причину и вернул дыхание.

Я мысленно перебрал способы заставить взрослого человека замолчать без повреждения здоровья. Подходящего среди врачебных инструментов не нашлось.

Орлов пожал плечами.

— В маслах я ничего не понимаю. Если человек выжил, значит, лекарство помогло.

Речь звучала равнодушно. Взгляд говорил другое. Он задержался на маске, затем на мне. Я уже видел это выражение во время разговора о наследнике: Орлов складывал услышанное по частям и запоминал каждую. Чужой пражанин сначала предсказал будущую цену русских побед, потом случайно назвал артиллерийского офицера графом, а через несколько дней заставил человека проспать тяжёлую операцию. Для одного совпадения набралось слишком много деталей.

Лебедев наконец заметил мой взгляд и замолчал.

В кабинете я разрезал повязку на бедре Орлова. Входное и выходное отверстия выглядели спокойно. Отёк уменьшился, гноя не было, кожа вокруг оставалась тёплой без багровой каймы. При надавливании он морщился, чувствительность стопы сохранялась.

— Сколько можно ходить? — спросил он.

— От кровати до кресла и обратно. Сегодня вы уже истратили запас на дорогу сюда.

— Тогда зря приехал.

— Получите возможность похвастаться царапиной перед артиллеристами. Для офицера это тоже лечение.

Я наложил чистую повязку. Крови на снятом полотне было мало. Поездка обошлась без вреда, хотя сообщать это Орлову следовало осторожно. Он превращал разрешённые десять шагов в двадцать ещё до конца фразы.

Турникеты принесли в кабинет. Я показал каждую петлю, проверил пряжки и объяснил назначение дощечек. Спутник Орлова оказался поручиком Хитрово. Он слушал внимательнее заказчика, дважды перетянул собственную руку и сумел остановить пульс только с третьей попытки. Этого хватило, чтобы доказать необходимость общего обучения.

Орлов отсчитал восемь рублей: стоимость материалов, работа Молчанова и моя плата. За первый столичный заказ я получил меньше, чем хороший портной за кафтан, зато изделия уйдут в полки.

Перед уходом он попросил завернуть отдельно один турникет и маску.

— Маска остаётся здесь, — сказал я.

— Я хотел лишь рассмотреть.

— Рассмотрели достаточно.

Он улыбнулся и взял свёрток с турникетами.

— Через неделю соберу людей. Если сумею стоять, покажете им свою петлю. Если не сумею, покажете у моей постели. Заодно расскажете об известном масле.

— Турникет к маслу отношения не имеет.

— Теперь имеет. Обе вещи сделал один пражский лекарь, который раздаёт титулы раньше государыни.

Орлов произнёс это негромко. Хитрово уже вышел в переднюю, Лебедев складывал инструменты и мог не расслышать. Я встретил взгляд будущего фаворита будущей императрицы.

— Рану покажете через три дня, Григорий Григорьевич.

— Непременно, Борис Петрович.

Он ушёл, оставив после себя мокрые следы от костыля и ощущение затянутой на шее петли.

Лебедев искренне удивился моему недовольству. По его мнению, Орлов служил в артиллерии, знал образованных людей и мог дать новому способу известность. Я напомнил, что Берестов перенёс операцию меньше суток назад и ещё способен умереть от воспаления. Известность, пришедшая раньше результата, обычно называлась скандалом.

Доктор признал довод и пообещал впредь молчать. Обещание человека, который пять минут назад рассказывал почти незнакомому офицеру о новом препарате в коридоре, я занёс в ту же мысленную книгу, где хранились гарантии карточных игроков.

До обеда я просидел возле Берестова. Он выпил воды, съел несколько ложек жидкой каши и снова уснул. Дыхание было ровным. Записи Фишера лежали у меня на коленях.

Мы знали число капель, время и частоту дыхания. Эти сведения создавали приятную видимость порядка. В первой склянке эфир получился слабее. После повторной перегонки — чище и сильнее. Маска впитывала жидкость неодинаково, часть паров уходила через края. Берестов весил больше меня и уснул от меньшего количества, поскольку у меня испытание начиналось осторожнее и продолжалось дольше. Из четырёх крыс одна засыпала после восьми капель, другая после двенадцати. Сравнивать их по весу мы могли на глаз.

«Малое количество», «несколько капель», «дыхание стало тише» — такими словами от науки удобно прикрываться до первого покойника.

Я перенёс записи в кабинет и сел за стол. На отдельном листе выписал вес испытуемого, количество эфира, время до сна, частоту пульса и дыхания. Массу людей пришлось определять приблизительно. Аптекарские весы для человека не годились. Весов с площадкой в доме не имелось.

Попытка вывести дозу на фунт быстро превратилась в гадание. Эфир поступал через лёгкие, его доля зависела от воздуха, плотности полотна, температуры комнаты и силы вдоха. Даже точное число капель мало что объясняло. Нужна была закрытая система с управляемым притоком воздуха, мерный испаритель и способ поддерживать дыхание. Для передовой всё это выглядело слишком хрупким.