— Что вы хотите получить кроме ещё одной пары рук?

Лебедев коснулся пальцем деревянной закрутки.

— Ваши придумки. Я видел много способов останавливать кровь. Этот прост, собирается за минуту и позволяет затянуть повязку одному человеку, где и сам раненый справится. Вы считаете время пережатия и ослабляете петлю постепенно. В операционной каждому действию нашли объяснение. Значит, турникет у вас не единственный.

Я мог продолжить путь в канцелярию, неделями обивать пороги и доказывать право работать. Денег осталось немного. Петербург готовился праздновать, цены на жильё в предместьях уже успели меня порадовать. Рядом стоял врач с хорошей практикой, связями, операционной комнатой и редкой для своего времени привычкой слушать доводы.

Опасность тоже имелась. Отдав знания одному человеку, я связывал с ним своё имя. Лебедев мог присвоить идеи или выставить меня шарлатаном. Скрытность означала тратить месяцы и терять больных, которых можно спасти уже сейчас.

Я поставил чашку на стол и поднялся.

— В седельной сумке лежит свёрток, перевязанный бечевой. Марья никому не позволит пройти по чистому полу в сапогах, поэтому сходите сами либо выдайте мне домашнюю обувь.

И вот тогда понеслось. Лебедев спрашивал обо всём сразу и очень долго, постоянно останавливаясь на деталях, чем вызывал у меня большое уважение. Я бы наоборот потерял интерес, если по всему мы прошлись поверхностно. Но даже так, в конце концов, он всё же хлопнул по листам ладонью.

— Месяц, Борис Петрович. Работаете со мной, живёте здесь, своими чертежами распоряжаетесь сами. Изготовление оплачиваем поровну. Всё, что получим, испытываем вместе и не отдаём мастерам без вашего согласия.

— С пациентов, которых приведёте вы, мне четверть платы. С моих вам четверть за помещение и помощь. Расходы на лекарства считаем отдельно.

— Треть с ваших.

— Тогда вы кормите Карая.

Он выдержал паузу и пожал мою ладонь.

— Согласен. Конь у вас, надеюсь, ест меньше хозяина. Двоих таких постояльцев могу и не выдержать.

— После месяца дороги он заслужил объедать вас без стыда.

Марья встретила известие о новом жильце без восторга. Окинула меня взглядом, задержалась на заляпанных сапогах и спросила, сколько сундуков осталось во дворе.

— Один дорожный мешок, седельные сумки и оружие.

— Грязь с вас куда складывать?

— За месяц она стала частью одежды. Отделяется только вместе с тканью.

— Тогда именно так мы и поступим.

Сомнений в её способностях у меня не осталось.

Лебедев повёл меня по дому, пока Марья готовила комнату. Первый этаж делился на жилую и рабочую половины. Из передней пациенты попадали в небольшой кабинет с письменным столом, кушеткой и двумя шкафами. За ним находилась комната, где мы оперировали Орлова. У дальней стены имелась дверь в кладовую с лекарствами. Ключ доктор носил на цепочке возле часов.

Окна были широкими, потолки высокими. Днём света хватило бы для осмотра, вечером приходилось жечь свечи и масло. Воду носили из кухни. Полотно стирали рядом с местом, где готовили пищу слугам. После операции больного можно было оставить лишь в кабинете, лишив врача возможности принимать остальных.

Для частной практики условия казались роскошными. Для клиники дом подходил плохо.

Я уже видел, где поставить стол для первичного осмотра пациентов и куда провести жёлоб для грязной воды. Потом вспоминал, что дом принадлежит Лебедеву, а знакомы мы один вечер, отчего желание вести крупную перепланировку окончательно улетучилось. Привычка разворачивать госпиталь в любом помещении закрепилась крепче, чем хотелось. Обычно именно мне приходилось брать на себя полное командование, отчего и находиться на позиции второй скрипки казалось странноватым.

— Вы недовольны? — спросил доктор, заметив мой взгляд.

— Считаю, сколько пациентов здесь можно держать одновременно.

— Одного. В крайнем случае двух.

— При заражении они заразят друг друга. После тяжёлой операции человеку нужен отдельный угол и постоянный присмотр. Для полноценной лечебницы потребуется соседний дом либо пристройка во дворе.

— Вы уже собираетесь перестраивать мою усадьбу?

— Пока только мысленно. Это бесплатно.

— В таком случае покажу двор. Там сможете бесплатно возвести ещё пару этажей.

За кухней тянулся коридор к заднему выходу. Во дворе стояли конюшня, сарай, ледник и деревянный флигель. В одной половине хранили дрова. Вторая оказалась мастерской.

Я задержался на пороге. Под окном стоял верстак с тисками. На стене висели пилы, рубанки, коловорот, стамески и клещи. В ящиках нашлись напильники, свёрла, проволока и кожа. В углу темнел токарный станок с ножным приводом. Пыль лежала толстым слоем, ремень сохранился целым.

— Чья мастерская?

— Моя, — с улыбкой ответил доктор. — Когда был лет на десять младше и на двадцать пациентов свободнее, тогда пользовался. Сейчас же она всё больше стоит без дела, а я так, иногда подгоняю рукояти инструментов. Большую часть работы теперь отдаю мастерам.

Я провёл ладонью по верстаку. После месяцев, когда любой деревянный клин приходилось выпрашивать, маленькая мастерская выглядела сокровищницей.

— Здесь можно сделать образцы. Металл всё равно придётся заказывать, зато дерево, кожа и простые механизмы поддадутся нам самим.

— Нам обоим?

— Вы же хотели мои придумки. Придётся иногда держать доску.

— Уже жалею о соглашении.

На втором этаже располагались спальни, библиотека и две комнаты для гостей. Мне отвели меньшую, с окном во двор. Внутри стояли кровать, сундук, умывальный таз и стол. После крестьянских лавок и ночей под плащом комната показалась чрезмерно удобной.

Я перенёс вещи, проверил пистоль и убрал бумаги в запираемый ящик. Карай получил сухое стойло, овёс и первую за долгое время чистку чужими руками. На этом главные условия сделки уже можно было считать выполненными.

Спать мы легли поздно. За окнами гремели колокола, на дороге кричали подвыпившие горожане, ближе к центру вспыхивали праздничные огни. Петербург встречал новый год. Я встретил его в чистой рубахе, под настоящим одеялом и с мыслью, что утром никуда не нужно ехать верхом.

Этого хватило для праздника.

Проснулся я после рассвета от непривычной тишины. Тело по старой памяти ожидало холодной дороги. Спина ныла, ноги требовали пройтись, поэтому лежать долго не получилось.

На столе оставался рисунок складной опоры. Пулевой канал прошёл через бедро, и несколько дней наступать на ногу Орлову нельзя. Обычный костыль найти можно, но удобство подобных изделий часто заканчивалось гладкой палкой с развилкой наверху.

Через четверть часа я уже растапливал печь в мастерской. Для стоек выбрал сухую берёзу без сучков. Отпилил две планки, слегка развёл их кверху и соединил поперечной рукоятью. Верхнюю опору сделал широкой, обернул шерстью и натянул мягкую кожу. Нижние концы сошлись вокруг короткой ножки. В ней просверлил несколько отверстий, чтобы менять высоту деревянным штифтом.

Работа шла медленнее, чем в памяти. Каждую грань приходилось выводить рубанком, отверстия сверлить вручную, перекос замечать после сборки. Зато руки помнили дерево. Отец научил меня держать инструмент раньше, чем я решил стать врачом. В хирургии эта привычка пригодилась сильнее многих университетских лекций.

Лебедев появился, когда я подгонял рукоять.

— Марья ищет вас по всему дому. Решила, что новый помощник сбежал, прихватив завтрак.

— Завтрак я ещё не видел.

— Потому его и ищет. Что это?

— Костыль для Григория Григорьевича. Через несколько дней он всё равно попробует встать. Пусть делает это с опорой.

Доктор осмотрел нижнюю часть.

— Зачем столько?

— Подгоним по росту. Если ошибся на вершок, переставим штифт. Рукоять нужна, чтобы вес приходился на кисть. На верхнюю опору наваливаться всем телом нельзя: передавит нервы и сосуды под мышкой.

— Откуда вы знаете его рост?

— Вчера стоял рядом, пока он ещё держался на ногах. Точно не знаю, поэтому и сделал запас.