Дождавшись, когда паника станет особенно сильной, из леса, с фланга, вышли мушкетёры. Шли они под прикрытием небольшого каре — щитоносцы по периметру, стрелки внутри. Тактика эта была уже отработана: каре умело двигалось даже через лес, почти не теряя строя.

Проходя мимо позиций пищальщиков, они буквально «впитали» их в себя, а каре, не сбавляя шага, вышло на открытое пространство.

Там, на опушке, строй расступился, давая мушкетёрам место. Те вскинули стволы, и не торопясь, забрали ещё пару десятков врагов.

Сергей понимал: отгрызают они хоть и по совсем маленькому кусочку, но моральный удар переоценить сложно.

Те, кто выживет в этом бою, до конца своих дней будут помнить его. Хотя сейчас Сергея больше волновало другое. Он всматривался в поле, в мечущиеся толпы, в клубы дыма, и не находил того, кого искал. Каган со своими ближниками словно растворился.

Это тревожило. Пока элита цела, бой не выигран.

Повышая голос, Сергей проорал приказ заряжать ядра, желая показать, что в тылу тоже не отсидеться. И расчёты, приняв команду, зашевелились быстрее, застучали банниками, загремели зарядными ящиками. Времени на раскачку не было, и потому первый выстрел ударил уже через минуту. Орудие дёрнулось, и ядро, описав пологую дугу, ушло далеко за передние ряды. Результатов он не видел, но знал, что они были.

Следом отстрелялись ещё три пушки. Потом две. Потом ещё четыре. Ядра уходили одно за другим, все — по тем, кто находился в арьергарде. Били туда, где было наибольшее скопление живой силы. Там, за спинами передовых, всё должно было смешаться: кони, люди, телеги, обозы. И если хоть часть зарядов легла в ту густоту, то каган уже не смог бы управлять боем спокойно.

Не сказать что толпа сильно заволновалась, но что-то изменилось. Передние ряды, ещё недавно рассыпавшиеся после залпов картечи, снова сбивались. Задние же раздались вширь, волнуясь и крутя «хороводы».

И тут он увидел, как в тылу от основной кучи отделяется небольшая группа.

Не то чтобы бежала, нет. Она будто сторонилась, смещаясь к краю. На общем фоне толком этого видно не было, но Сергей всё же заметил. Привстал, прищурился. Группа была маленькая, десятка два, не больше. Держались плотно, и вёл их тот, в тёмно-синем кафтане, с серебряной бляхой на груди.

Сергей обернулся к пушкарям, встал вместе с прикрывавшими его щитовиками, и показал на замеченную группу. Шансов попасть было мало, но попытаться всё равно стоило.

Пушкари завозились, разворачивая стволы.

Группа отъехала еще немного и встала. Они явно рассчитывали, что на неё не обратят внимания. Бинокля не было. Владимир ушёл к коннице, и оптика ушла вместе с ним. Но Сергей и невооружённым глазом видел что они совещаются. Всадники стояли плотным полукругом. Один, возможно каган, время от времени поднимал руку, показывая то на лес, то на поле, то на засеку.

Сергей вернулся к своему орудию, присел, довернул ствол, выставив его на нужный угол.

Дождался от остальных сигнала о готовности, на мгновение замер, и скомандовав «огонь!» — поднёс фитиль к запалу.

Рвануло почти разом, да так что уши заложило.

Когда дым рассеялся — а случилось это не сразу, ветер как назло почти стих, — Сергей увидел, что там, где стояла группа, лежат три лошади и три человеческие фигуры. Остальных не видно, скорее всего, вернулись в толпу. Он снова пожалел, что нет бинокля. Так было хоть разглядел кого накрыло. Но радовало другое — теперь дошло и до руководства. Пусть не убили, пусть только задели, но теперь они знают что от их страшного оружия не спрятаться, вот что главное.

— Картечь! — скомандовал Сергей смену зарядов.

Казнозарядные успели первыми, минусовав ещё несколько десятков всадников.

Сергей не знал, сколько всего полегло. Он смотрел, как печенеги, так и не добравшись до засеки, топчутся в собственной крови, и надеялся, что они понимают: потери не кончатся. За укреплениями уже готовились к контратаке, и враг не мог не видеть, что перед ними не сброд, а личная гвардия Владимира. Это отрезвляло. Может не всех, но явно многих. По крайней мере, те, кто шёл в первых рядах, уже не рвались вперёд с прежней яростью.

Сам князь гарцевал на коне в недосягаемости для стрел. Он не лез вперёд, но и не прятался. Воины, стоявшие за засекой и опьяненные видом вражеской крови, едва сдерживались, чтобы не ринуться вперёд. Даже кони под ними, казалось, сгорают от нетерпения.

Ещё немного, и людей будет не удержать.

Размышляя, Сергей не прекращал работать. Орудие грохнуло, послав очередную партию картечи, и передние ряды степняков в который раз наткнулись на невидимую стену. Кони опрокидывались, давя всадников, люди падали, строй смялся, задние налетели на упавших.

И наконец печенеги дрогнули, откатываясь назад по всему фронту.

Он снова протолкнул банник, вытащил, сунул картуз. Ладони обжигало, но он не обращал внимания, закатывая ядро в ствол. Картечь уже не доставала, а вот ядрами еще пару выстрелов можно было успеть.

Он уже готов был дать залп, когда степь, только что отхлынувшая, снова качнулась вперёд, и в этом движении было что-то новое. Плавно набирая скорость, к засеке рванули сразу несколько групп. Всадники и… Сначала Сергей не понял, что за груз вздымается за спинами трех десятков лошадей, но потом разглядел, — это были притороченные к сёдлам здоровенные пучки соломы.

О назначении их можно было даже не гадать. Печенеги решили пропалить в проход в засеке.

И пушки как назло заряжены ядрами.

Перенацелившись, батарея дала залп, но особого ущерба от ядер не случилось, снесли пару лошадей — одну с наездником, вторую с соломой, но остальные благополучно добрались до края засеки. Они срывали солому с седел, поджигали, и швыряли горящие охапки вперёд. Солома вспыхивала на лету, рассыпалась снопами искр. Лошади шарахались, но их гнали снова и снова.

Защелкали мушкеты, ударили пищали, полетели стрелы, — но печенеги совсем не обращали внимания на потери. Их выбивали, они падали, но на место павших тут же заезжали другие. И каждый бросок ложился в засеку: в сучья, в рогатки, в наваленные стволы. Лес был сырой, но горело хорошо. Сухая солома, уложенная в пучки, давала жар такой, что пламя вздымалось выше конских морд и лизало небо. Кочевники сновали у края засеки, швыряли новые охапки в огонь, и он, шипя, проглатывал их. О том, чтобы тушить, не было и речи — вокруг, насколько хватало глаз, собиралась новая атака. Печенеги бурлили, как рассерженный хоровод: одни подгоняли коней, другие натягивали луки, третьи размахивали саблями, выкрикивая что-то неразборчивое.

Сергей понимал что ударят, как только прогорит проход.

Перекричать вой кочевников и треск огня не было никакой возможности, поэтому он бегал от пушки к пушке, коротко инструктируя командиров расчетов.

Суть инструктажа сводилась к тому что бить надо не всем сразу, а по парам и с перерывами. Когда прорыв идёт на узком участке, картечь из десяти пушек даёт тот же эффект, что и из пары. Она выкашивает передних, а остальным не достаётся, выстрелы уходят в пустоту. А так, с паузами, каждый залп найдет новые цели. Когда фронт широкий, это не нужно, а здесь — именно то, что надо, потому что бой у засеки перешёл в ту стадию, когда выигрывает не тот, кто сильнее, а тот, кто умнее. И Сергей собирался доказать, что ума у него всё же больше.

Огонь у засеки пожирал сучья и рогатки, и в нём уже начали проступать первые прорехи. Печенеги, заметив это, взвыли и начали разворачивать коней. Сергей поднял фитиль. Ждать оставалось недолго.

Печенеги влетели в прореху между стенами огня. По трое, по двое, пригнувшись к гривам, нахлёстывая коней. Кони перепрыгивали через упавших, через обгоревшие рогатки, через то, что ещё недавно было их соплеменниками.

Сергей выждал, пока передние втянутся глубже, туда, где засека сходила на нет, и гаркнул:

— Огонь!

Как и было задумано, сработали два орудия — его и соседнее. На расстоянии двадцать метров картечь не успевала сильно рассеиваться, а шла плотно, и ударила в самую гущу.