Послы переглянулись. Старик хотел что-то сказать, но осёкся, наткнувшись на взгляд Сергея.

— Мы передадим твои слова, — выдавил наконец толстяк.

— Передайте, — кивнул Сергей. Он вытащил из-под плаща песочные часы — небольшие, в деревянной оправе, специально припасённые для такого случая. Перевернул их и поставил на фальшборт. Песок тонкой струйкой побежал вниз. — Когда упадёт последняя песчинка, мы продолжим. И тогда уже не остановимся, пока не сравняем ваш город с землёй.

Послы, пятясь, отступили к трапу. Старик на мгновение задержался, переводя взгляд с песочных часов на неподвижные ряды пушек, на замерших в ожидании канониров, на Володю, стоявшего у мачты в парадной кольчуге. Потом резко развернулся и, не сказав ни слова, сошёл в лодку.

Колян проводил их взглядом и хмыкнул:

— Ну, теперь или пан, или пропал. Как думаешь, привезут?

— Нет конечно, — ответил Сергей, не отрывая глаз от песочных часов.

Послы направились не во дворец, а туда где сейчас находился василевс. Он хоть и храбрился, выпячивая впалую грудь, но окружение настояло на очередной смене дислокации. Это был невзрачный двухэтажный дом, зажатый между пекарней и складом торговца оливковым маслом. Он ничем не отличался от соседних, и только двое варягов-телохранителей, замерших у входа, выдавали, что здесь укрывается кто-то важный.

Василевс сидел в тесной комнате на втором этаже. Здесь не было ни мозаик, ни золотых светильников, ни трона. Только грубо сколоченный стол, три табурета, походная лампада и деревянное распятие на стене — единственное, что напоминало о прежнем величии. Окно выходило на море, и сквозь щели в ставнях пробивались смешанные с чёрным дымом пожарищ, лучи солнца. Он сидел на табурете, сгорбившись, и смотрел на свои руки.

Когда послы вошли, он не поднял головы. Толстяк, худой и высокий старик остановились у двери, не решаясь заговорить первыми. Паракимомен, стоявший у стены, кивнул им — мол, говорите. И толстяк, запинаясь, пересказал требования.

Василевс медленно выпрямился. Лицо его, осунувшееся и серое, абсолютно ничего не выражало, сказывались годы тренировок.

— Он хочет, чтобы я пришёл на его корабль, — произнёс он хрипло. — Чтобы я, помазанник Божий, стоял среди врагов, которые сожгли мой флот и разрушили мой город. Чтобы я склонил голову перед варваром и назвал его равным, так?

Ему никто не ответил, и василевс, криво усмехнувшись, сам ответил на свой вопрос.

— Именно так.

Ведь где-то там, на этих волнах, только что умерла его гордость, а вера в то, что Бог на его стороне, рухнула вместе со стенами дворца.

— Я сделаю это, — произнёс он, не оборачиваясь.

Паракимомен ахнул, он впервые за весь вечер поднял глаза, и в них мелькнуло что-то похожее на облегчение — но тут же исчезло, сменившись привычной маской верноподданного.

— Только я не унижусь, — продолжил василевс. — Я не пойду к ним как проситель, а как тот, кто согласился на мир, ради своих подданных.

— Готовьте лодку, — приказал он. — И разыщите патриарха. Если уж этот брак неизбежен, пусть хотя бы обставят его как подобает, не хватало ещё, чтобы мою племянницу венчали без благословения.

Он замолчал, обвёл взглядом свиту и добавил тихо, почти шёпотом, но так, что услышали все:

— А потом я найду способ. Клянусь. И отомщу так, что они пожалеют, что не убили меня сегодня.

Ожидание — всегда тяжко, а на палубе «Варяга» время тянулось особенно медленно.

Песочные часы перевернули уже пять раз, прежде чем наконец вернулись послы. Та же галера, те же гребцы, те же трое.

— Как минимум их не убили, — буркнул Колян, стоя у борта рядом с Сергеем.

То, что василевс грешит умерщвлением приносящих дурные вести гонцов, знали все. И тот факт, что эта троица жива, заранее настраивал на определённый оптимизм.

И точно. Едва они поднялись на борт, как старик выдал дрогнувшим голосом:

— Василевс согласен.

Сергей поднял бровь. Он ждал чего угодно — отказа, новых уловок, попытки затянуть время. Но согласия — такого быстрого, почти безропотного — не ожидал. И это настораживало.

— Он согласен прибыть на борт, — продолжил старик. — Согласен благословить брак своей племянницы. Обряд проведёт патриарх, он уже готовится. Но василевс просил передать: он делает это ради своего народа. Ради того, чтобы остановить кровопролитие. И ещё он просил передать… — толстяк запнулся, — что если ты, воевода, ещё раз посмеешь угрожать ему, он найдёт способ ответить.

Сергей выслушал, не перебивая. Потом прищурился и спросил в лоб, без всяких церемоний:

— А что с моими людьми? Где они?

Послы переглянулись. Старик отвёл глаза. Толстяк побледнел и начал божиться — быстро, сбивчиво, прижимая руки к груди:

— Мы не знаем, воевода! Клянёмся Господом! У нас их нет. Если их кто и похитил, то это кочевники. Бугатыр. Мы здесь ни при чём! Василевс не отдавал такого приказа. Мы ничего не знаем!

Худой закивал, подтверждая. Сергей смотрел на них и думал: врут. Или не врут, но выгораживают себя. В любом случае, правды от них не добиться.

Несмотря на это, Сергей понял: вот он, момент. Либо сейчас, либо никогда. Послы стояли перед ним, в страхе ожидая ответа. Они боялись, что он взорвётся, и тогда конец. Но Сергей удивил их, он выпрямился, прижал руку к груди и чуть поклонился.

— Угрожать самому василевсу? — произнёс он, и голос его прозвучал почти обиженно. — И в мыслях не было! Как можно!

Послы переглянулись. Толстяк открыл рот, но ничего не сказал. Старик нахмурился.

— Да, у нас есть некоторые разногласия, — продолжал Сергей, всё так же прижимая руку к груди, — но мы решим их вместе. Мы посланы василевсу в помощь! Просто те, кто должен был донести это до него, всё переврали. От этого и все недопонимания.

Он распрямился, обвёл послов взглядом и заговорил громче, чётче, словно сам верил в то, что говорил:

— Мы готовы действовать сообща. Готовы заключить союз, готовы помочь василевсу в его начинаниях! Мы пришли не как враги, а как союзники, просто нас никто не хотел слушать.

Это было враньё чистой воды. Единственным желанием Сергея в этот момент было оторвать голову этому «пеньку низкозадому» за тех, кого он похитил. Но, натасканный Анной на дипломатию, он старательно изображал то, что изображал. Лицо его было открытым, голос — проникновенным, и только те, кто знал его очень хорошо, могли бы заметить что он блефует.

Послы переглянулись снова, на этот раз с облегчением. Василевс сохранит лицо. Империя сохранит лицо. И всё это — благодаря варвару, который внезапно оказался умнее, чем они думали.

Старик шагнул вперёд, поклонился и произнёс:

— Я передам твои слова государю. Он будет рад услышать их.

Сергей выдержал короткую паузу — ровно столько, чтобы его слова осели, — и заговорил снова. Теперь его голос звучал мягче, почти доброжелательно. Он понимал: после кнута нужно дать пряник. Небольшой, но сладкий.

— Более того, — произнёс он, и послы, уже собравшиеся откланяться, замерли, — мы согласны сами прибыть для венчания. Единственное условие — оно должно состояться сегодня. Нам предстоит ещё долгий и трудный путь домой, и мы не можем задерживаться.

Послы переглянулись. На этот раз их лица совсем просветлели. Толстяк даже позволил себе лёгкую улыбку, ведь то, что сказал варвар, можно было подать совсем иначе. Приписать в заслуги себе. Мол, надавили, объяснили, загнали в угол — и он согласился. Не василевс пришёл на поклон к варварам, а варвары, осознав свою дерзость, сами явились к василевсу.

— Мы передадим твои слова, — произнёс старик, — Я уверен, государь оценит твою мудрость.

Они откланялись и направились к трапу. На этот раз — не пятясь, и не дрожа от страха. Они шли с достоинством, как и подобает послам великой империи. Даже в лодку садились не так, как в первый раз, — не впопыхах, а спокойно, расправив плащи, словно покидали не вражеский корабль, а палубу союзника.