Воевода ничего не ответил, и нахмурившись, зашагал к воротам.

У выхода ему подвели коня. Он тяжело, по-стариковски забрался в седло и выехал за створки. Печенеги, едва завидев его, остановились, но ближе не подъезжали — держались на расстоянии полёта стрелы. Ждану пришлось ехать к ним самому.

Сергей проводил его взглядом и перевёл глаза на девушек. Те, кого должны были отдать в дань, стояли отдельно от толпы. Молодые, в светлых одеждах, с распущенными волосами — уже приготовленные. Рядом жались матери, сёстры. Мужчины по-прежнему смотрели в землю.

Сергей встретился взглядом с одной из девушек, совсем юной, чернобровой, с мокрыми от слёз щеками. Девушка вздрогнула, опустила глаза, и новая слеза скатилась по её лицу.

Он отвернулся и снова поднёс бинокль к глазам. Воевода уже подъехал к парламентерам, и что-то им объяснял, разводя руками.

«Штыковую» атаку Сергей не планировал. Печенеги на своих низкорослых лошадках были вёрткими, как блохи, и, что он знал по опыту, трусливыми. Начни его люди стрелять сразу, вся рать рассыплется по полям, и никакое окружение уже не поможет. Они растворятся быстрее, чем пушкари успеют перезарядиться.

Значит, сначала надо было завязать драку. Дать им поверить, что они сильнее. Что перед ними просто дерзкий отряд, который можно смять. И для этого силы, которые он выставит, должны быть такими, чтобы не испугать, а заставить печенегов самих рвануть вперёд, втянутся и потерять осторожность. Удар же нанести когда подойдут ближе.

Он опустил бинокль и посмотрел на Бабку. Тот стоял рядом, жмурясь от солнца, и, казалось, думал о том же.

Воевода уже добрых двадцать минут отвлекал печенегов, Сергей не знал что он им втолковывает, но был ему благодарен. Но когда он отвёл глаза от переговорщиков, там что-то произошло. Ждан вдруг сжался, вскинул руку, заслоняя лицо. Один из кочевников, тот, что грузный, в пластинчатом нагруднике, замахнулся и хлестнул его плетью — коротко, с оттягом, по-хозяйски.

Конь под воеводой попятился, переступая с ноги на ногу, он развернул его, и не оглядываясь, направил обратно.

В этот миг под плащом Сергея дважды коротко протрещала рация. Окружение было завершено.

— Ну вот и все… — пробормотал он, и глядя как печенеги неторопливо возвращаются к своим, махнул рукой, подавая знак.

Скрипя на всю округу, ворота начали открываться. Из них, выталкиваемые бабкинцами, толком не понимая чего от них хотят, повалили местные.

Человек тридцать, кто в чём. Шли озираясь, и по всему было видно: воевать не умели. Настоящие селяне, вышедшие умирать за свою землю, оказавшись за воротами, они сбились в кривую шеренгу.

Сергей оглядел их, потом перевёл взгляд на поле. Печенеги, уже порядком отъехавшие, посмеивались, заметив этих людей, и совсем не обращали внимания на узкие бреши в стене, из которых выглядывали стволы орудий.

Какое-то время ничего не происходило. Сама степь, казалось, замерла. Всадники гарцевали, сдерживая коней, не решаясь тронуться первыми. Кто-то выкрикнул что-то похожее на боевой клич, но его никто не поддержал. Печенеги ждали, разглядывая кривую шеренгу у ворот. Сергей видел, как один из ближников хана обернулся к своим и коротко махнул рукой.

Этого хватило.

Кочевники зашевелились.

Сначала тронули коней крайние всадники, те, что крутились на флангах. За ними, нестройно и не спеша начала подтягиваться вся масса. Пять сотен сабель, колыхаясь, поползли вперёд. Пыль поднялась выше прежнего.

Мужики, игравшие роль приманки, заволновались. Шеренга дрогнула, кто-то попятился, кто-то закрутил головой в поисках убежища. За стеной тоже занервничали. Люди, приникшие к щелям и стоявшие на приступках, видели что защитников так мало, что их едва ли наберётся, чтобы удержать ворота. И никто не понимал, на что рассчитывают эти чужаки.

Женщины, провожавшие дочерей в полон, снова заревели. Мужики, что остались внутри, нервно хватались за вилы и топоры. Кое-кто уже попятился от ворот, озираясь. Но, глядя на спокойно стоявших бабкинцев, на их неподвижные, как изваяния, фигуры, — от повального бегства пока держались.

Наконец печенеги пошли в атаку.

Сначала раздался короткий и пронзительный вой, от которого заложило уши. Потом сотни копыт разом ударили в сухую землю, и лава сорвалась с места, разворачиваясь в атакующий строй.

Шеренга у ворот окончательно сжалась. Кто-то из мужиков не выдержал, и кинулся назад, к стене. Кто-то, наоборот, шагнул вперёд, выставив свое нехитрое оружие. Но бабкинцы не двигались. Только Сергей, сжимая повод, смотрел на приближающуюся лавину и ждал. Ждал, пока первые всадники подойдут на нужную дистанцию.

Триста шагов. Двести. Сто.

Он поднял руку.

И степь взорвалась.

Передние ряды лавы просто смело, будто их и не было. Задние, не успев осознать, врезались в упавших, сталкивались, ломали друг другу ноги, давили своих же.

Шесть пищалей рявкнули следом, добавив жару. Потом затрещали мушкеты. Пули вышибали седоков из сёдел, разрывали конские шеи. Вой перешёл в сплошной рёв, в котором уже нельзя было разобрать ничего человеческого. Ворота дрогнули, створки, толкаемые изнутри, разошлись, и в проём хлынули выполнявшие роль приманки мужики. Они ломились не разбирая дороги, роняя вилы и топоры, закрывая головы руками. Грохот для них был не меньшим потрясением, чем для печенегов.

В дыму, в пыли, в мешанине тел и лошадиных туш, уцелевшие печенеги пытались развернуться, понять, куда бежать. Передние уже пятились, задние напирали. Никто не командовал. Лава рассыпалась на глазах.

Сколько осталось лежать на земле, Сергей не знал, он видел лишь что всё поле перед воротами усеяно телами. Кто-то ещё шевелился, пытался ползти, кто-то кричал. Лошади без всадников, обезумев, метались между трупов, разбрасывая комья земли.

Остальные всё же скоординировались благодаря пришедшим в себя командирам. Сергей видел как несколько всадников на флангах закрутились, заорали, размахивая руками, и вокруг них начали сбиваться уцелевшие. Через минуту эта рваная масса развернулась и потекла обратно, туда, откуда пришла, — к проёму меж двух лесков. Кони шли галопом, вытягиваясь в широкую, неровную ленту. Всадники пригибались к гривам, нахлёстывали лошадей, не оглядываясь. Они поняли что их заманили, и теперь бежали, надеясь только на скорость.

Сергей оставил коня, взбежал на стену, прильнул к биноклю. Он успел как раз в тот момент, когда прямо во втекавшую в проём лаву ударили пушки и пищали.

Били с двух сторон, крест-накрест. Картечь вошла в плотную массу, как нож в масло. Передние всадники исчезли. Задние, не успев затормозить, влетели в стену дыма и упавших, и в проёме началась свалка. Кони вставали на дыбы, сбрасывали седоков. Люди катились под копыта, кричали, но их уже почти не было слышно.

Те, кто всё же умудрялся пробиться сквозь этот ад, натыкались на поджидавших в засаде мушкетеров. Выстроившись в два ряда, они стреляли залпами, делая это не спеша, размеренно, как на учениях. Свинцовые пули впивались во всадников, валили коней.

Потеряв половину, лава дрогнула, остановилась, потом, повинуясь не то инстинкту, не то чьему-то отчаянному крику, рванула обратно. Но тут перезарядившиеся пушки ударили снова. Сначала одна, за ней, чуть помедлив, остальные. Картечь хлестнула по отступающей массе, выкашивая задние ряды.

Пока это происходило, снова открылись ворота, выпуская наружу бабкинцев и местное ополчение. Однако, оказавшись снаружи, повели они себя по разному.

Бабкинцы шли неспешно, их лица были спокойными. Они шагали между телами, переворачивали их носками сапог, добивали тех, кто ещё шевелился.

Местные же бегали между трупов, как псы, спущенные с поводка. Выискивали уцелевших, и с каким-то нехорошим азартом буквально рвали их на куски. Били вилами, рубили топорами, топтали, тянули за волосы, кололи ножами.

Сергей смотрел на это с высоты стены, и ему, привычному ко многому, стало не по себе. Но он понимал что они мстят за сотни и тысячи угнанных в полон. Мстят за тех, кто умер с голоду, отдав последнее. За отцов и матерей, за невест и сестёр, за детей, которых увели в степь и не вернули. Мстят за себя. За то, что не могли защитить свои семьи так, как это сделали пришельцы с гремящим оружием.