Но они уже шли этой дорогой и Сергей знал, что ничего подходящего впереди нет. Одни холмы, луга, да перелески.

Владимир так же понимал это, и прямо на ходу собрал совет. Народу было немного: сам князь, Сергей, Артём, Бабка, Гуннар, двое тысяцких и командир конной дружины.

— Ну? — произнёс Владимир, глядя на своих. — Что делать будем?

Первым высказался рослый тысяцкий, черноусый, с перевязанной рукой:

— Надо ударить самим. Пока они на марше, пока растянуты. Собрать всех конных, выйти затемно и врезать раз на раз. У них четыре тысячи, но половина — всякий сброд. Гвардия кагана — те да, но и они не железные. Если ударим плотно, развалим строй, а там и добьем, помолясь.

Командир конной дружины, пожилой, с седыми усами, качнул головой:

— В чистом поле они нас однозначно задавят.

— Тогда к реке, — подал голос второй тысяцкий. — Дойдём до брода, переправимся. Там и встретим. Переправу они так просто не возьмут.

Владимир слушал, глядя в землю. Потом перевёл взгляд на Сергея.

— А ты, воевода, что скажешь?

— Уходить дальше нельзя. Люди на ногах не стоят, да и не успеем до брода. Но встречать кагана в прямо тут тоже не вариант. Надо уходить в лес. Вот там, — он ткнул в сторону тёмной полосы, которая уже угадывалась к югу. — Встанем спиной к чаще, прикроем тылы.

Владимир прищурился.

— И что нам это даст?

— Повалим деревья, шагов на тридцать вперёд, вершинами к полю. Это будет засека. По ней конь не пройдет, пеший завязнет.

Он перевёл дух, глянул на Бабку, на Гуннара.

— Перед засекой, на самых удобных подходах, нароем волчьих ям в шахматном порядке. Глубоко не надо, метр, не больше. Внутрь набьем колья. Сверху травой прикроем и ветками. На скаку такую не заметит никто, а если и заметит, то будет уже поздно. Обоз выставим по краям, вместо заборов. Пушки поставим в пятидесяти шагах за засекой. Разделим на три батареи: две на флангах, одна в центр. Перед ними расположим щитовиков, по флангам лучников, мушкетеров и пищальщиков. Конницу поделим: одна часть будет в резерве, за центром, другая у опушки. Раненых и всех остальных либо отправим с частью обоза в Белгород, либо за спины спрячем.

Он выпрямился, посмотрел на Владимира.

— Печенеги пойдут напролом, разгонятся с поля, на забор из телег не пойдут, попробуют через засеку. Кто-то ноги сломает в ямах, кто-то встанет перед завалом. Вот тут мы и ударим пушками. Если полезут пешими через засеку или телеги, потеряют скорость и плотность, тогда конница бьёт с флангов.

Когда Сергей закончил, на какое-то время стало тихо. Потом рослый тысяцкий с перевязанной рукой шагнул вперёд.

— Я так не мыслю, воевода. Сидеть за завалами, как заяц в кустах, — не по чести. Встретить их в поле, ударить разом — вот это правда. Не встретим если, каган решит, что мы струсили.

Командир конной дружины, до того молчавший, проворчал:

— В поле они нас задавят. Кони устали, людей меньше. Засека единственный разумный вариант, а не трусость. Но в то же время он и западня. Если они нас там сожмут, назад не выйти. Я бы все же шёл к реке.

— К реке не успеем, — отрезал Сергей. — Пока дойдём, они нагонят, или обойдут и сами встретят нас на переправе, где нам будет уже не развернуться.

— А в лесу, значит, развернёмся? — усмехнулся черноусый тысяцкий. — Или будем сидеть, пока каган не подпалит чащу? Он же нас там и выкурит, как барсуков.

— Пусть выкуривает. — Сергей не повысил голоса. — Для этого ему придётся спешиться. А спешенный степняк — уже не тот боец. Пока он будет лезть через засеку, мы перебьём половину.

Тысяцкий оскалился:

— Ловко ты говоришь. А если они просто объедут лес и встанут с другой стороны? Что тогда?

— Будем ждать. — Сергей посмотрел на него в упор. — В любом случае — лес наша стена.

— Стена из гнилых пней, — фыркнул кто-то.

— Стена из того что ты сам срубишь, — недовольно дернулся Сергей. — Или твои люди не умеют держать топор?

Тысяцкий побагровел, но сдержался. Владимир поднял руку.

— Хватит.

Все замолчали. Князь обвёл совет взглядом.

— К реке мы точно не успеем, в чистом поле поляжем бестолково, а лес даёт хоть какой-то шанс. Пока не увижу лучшее, принимаю слово воеводы.

Лучшего не сказали. И, добравшись до леса, принялись окапываться.

Работали при свете луны, которая то выглядывала из-за облаков, то пряталась, погружая опушку в темноту. Топоры стучали с разных сторон, рубили всё что подходило: молодой дуб, ольху, берёзу. Деревья валили вершинами к полю, не обрубая сучьев. Те, кто был крепче, подхватывали стволы за комли и волокли их к засеке.

Кто-то связывал крест-накрест жерди, стягивая их верёвками и лыком. Получалось криво. Но никто не смотрел на красоту. Главная задача — чтобы нельзя было проскочить с ходу. Впереди, перед поваленными деревьями, рыли ямы. Копали заступами и теми же топорами, от того что специального шанцевого инструмента в войске не было. В ямы вбивали заострённые колья, сверху настилали ветки и присыпали травой.

Бабка обходил людей, подгонял, то и дело сам хватаясь за топор. Сергей, хромая, переходил от одной группы к другой. Грудь болела, но терпимо. Он уже не думал о себе. Смотрел, как растёт засека.

Пушки устанавливали в глубине, шагах в пятидесяти от завала. Для каждой выбрали ровную площадку, подложили под лафеты плахи, чтобы не вязли в лесной подстилке. Вокруг орудий сооружали нечто вроде заборчиков: вбивали в землю толстые колья, между ними заплетали гибкие ивовые прутья. Выглядело всё грубо, наспех, но вполне надёжно.

Тут же, у пушек, складывали зарядные ящики и накрывали их еловыми ветками. Пушкари работали споро. Каждый знал своё место. Раненых и освобожденных пленников отвели дальше, в чащу, туда, где уже развели небольшой костерок — дым от него поднимался, стекал между деревьями, не выдавая позицию.

Артём с конными занял правый край леса. Лошадей завели поглубже, и пока всадники, оставив коней, помогали валить лес, привязали к деревьям.

Расчёты пополнили за счёт бабкинцев. Тех, кто поздоровее и посообразительнее, поставили подавальщиками и заряжающими. Наводку оставили опытным, тем кого Дронов готовил как «универсальных солдат».

Сергей сам встал к крайней казнозарядной пушке. Лафет уже выровняли, ствол смотрел в поле. Небо на востоке светлело, но луг перед лесом ещё тонул в сером полумраке.

Он думал о минах, точнее жалел что их нет. На кораблях их не держали, вроде как незачем.

Подошёл Артём. Сел прямо на землю, достал кисет, скрутил самокрутку, закурил. Сергей тоже набил трубку. подумав как же всё-таки табак облегчает жизнь. Пусть и не надолго.

— Как думаешь, отобьёмся? — спросил Артём, глядя в поле.

Сергей пожал плечами.

— Должны. Они на лошадях, а это, сам понимаешь, та ещё история. Половина разбежится, половина в засеку не полезет. Пока спешатся, пока через завалы… — он затянулся. — Потери, конечно, будут, и немалые, но если получится грохнуть кагана, а ещё лучше взять живым, историю со сбором орды можно считать законченной.

Он выпустил дым.

— А после Белгород обустроим, Змеиный заселим. И, считай, полдела сделано.

Артём хмыкнул.

— «Полдела»… Скажешь тоже.

— А что? Закрепимся, подтянем снабжение. Настроим производств всяких, и через год ты не узнаешь эти края.

Артём не ответил, так далеко он не загадывал, не любил.

Докурил, отбросил окурок в траву, поднялся.

— Ладно. Пойду к своим.

Сергей кивнул. Артём ушёл, а он остался у пушки, прислушиваясь к лесу и разглядывая пока еще пустое поле.

Прошёл ещё час. Восток уже совсем просветлел, все молча ждали атаки, тишину нарушали только изредка всхрапывающие кони.

Заняв возвышенность у пушки, Владимир смотрел в бинокль и наконец выкрикнул тревожно:

— Идут!

Тут же сорвался с места, подскочил к Сергею. Сунул бинокль ему в руки, с таким видом будто отдавал последнее.