И, проклятье, коктейль из моих прошлых чувств на меня обрушился, здесь, в этом месте...

— Постой!

Ноги сами подогнулись, когда он толкнул меня на лавку, я на лопатки упала.

И вздрогнула, когда Дагаев рывком задрал на мне платье.

Его руки на моих бедрах, горячие и широкие ладони.

Я зажмурилась.

Я должна его остановить, оттолкнуть, убежать вон отсюда и выкинуть из головы. Но в ушах звучали слова подруги, ее убеждения, что даже если это одна ночь всего, она того стоит, эта мысль в голове засела, и не прогнать ее. Обида из прошлого с каждой секундой сильнее меркла, блекла, из памяти стиралась с каждым движением его рук...

И я не двигалась.

Боже, меня давно не обнимали так горячо!

Его пальцы — грубые, тататуированные скользнули под резинку трусиков.

Я вздрогнула.

Дагаев поднял на меня глаза — в полумраке теплицы они казались чёрными, бездонными.

— Не надо стесняться, Малышкина, — усмехнулся он хрипло. — Ты шикарная женщина. И я сделаю тебе хорошо.

— Я не…

— Смотри на меня, — потребовал Дагаев. — Хочу видеть, как ты таешь, пампушка.

Он стянул трусики ниже одним движением, резким, но не грубым. Ткань скользнула по бёдрам, упала к коленям, потом к щиколоткам. Я почувствовала прохладный воздух на коже — и тут же его горячее дыхание.

Что я творю...

Во всем теле трепет, дрожь бежит, и в руках слабость...

Ах.

Широкие, сильные ладони обхватили мои бедра. Пальцы вдавились. Я ощутила себя такой… женственной. Не толстой. Не пышкой. А желанной. Женщиной, перед которой на коленях стоит властный мужчина и смотрит на неё снизу вверх с таким голодом, что внутри все переворачивается, яркими осколками, как в калейдоскопе.

— Холодно, Лина? — спросил он и пальцем провел по внутренней стороне бедра. От касания этого пробежала дорожка мурашек. Дагаев хмыкнул: — Сейчас тебе станет горячо.

Он наклонился и коснулся губами бедра— сначала левого, потом правого. Медленно. Нежно. На вкус пробуя. Я вцепилась пальцами в его плечи, обтянутые черной рубашкой.

— Какая ты мягкая, — прошептал он, проводя языком по коже. — Сладкая. Я так и знал.

— Ничего не говори, — взмолилась. Я краснею, мне уже жарко, и его голос низкий напоминает мне где я, и на что согласилась. Разум до сих пор с желанием торгуется, и мысль еще звенит внутри, что нужно остановиться, пока не поздно...

— Ну ты же сама хочешь, чтобы я это сделал, — его взгляд из-под бровей чарующий, пронзительный, — ты сама попросила.

— Замолчи и продолжай, или я встану и уйду! — я приподняться попыталась.

— Никуда ты уже не уйдешь, Малышкина, — он усмехнулся и одним движением уложил меня обратно на лавку. — Ты хочешь меня.

Дагаев снова наклонился — и его язык коснулся меня там, между ног.

Там, где ни разу не касался Антон, так влажно и ласково.

Я вскрикнула. Негромко, сквозь зубы, но он услышал.

— Тише, — прошептал Дагаев, не отрываясь. — Ты же не хочешь, чтобы нас тут засткукали.

Он начал медленно, лениво, как будто пробовал меня на вкус — горячим, влажным, настойчивым языком выводить узоры. Я закусила губу, чтобы не застонать. Пальцы вцепились в его волосы — короткие, жёсткие, пахнущие дорогим шампунем. Он рыкнул — низко, довольно — от моего прикосновения.

— Да, — выдохнул он мне в кожу. — Будь собой. И забудь про стыд, пышка. Отдайся чувствам.

Я прикрыла глаза. Он ускорился. Язык двигался уверенно, умело — кругами, нажимами, то глубоко, то поверхностно, дразня. Внутри меня разгорался пожар. Жар поднимался от живота к груди, к горлу, к щекам.

Он был настойчив.

И мозг сказал мне пока!

Он в меня проникал и выскальзывал, и порочные звуки заполняли паузы, в воздухе висел этот запах — похоти, желания, и я с каждой секундой удалялась от реальности. Каждое движение его языка впитывала.

— Нравится? — дыханием он опалил набухшие складки.

— Пожалуйста...

— Пожалуйста что? — его губы скользнули выше, он поцеловал живот. И снова спустился ниже пупка, ещё ниже. — Скажи.

— Еще, — попросила и сама невольно подалась бедрами навстречу его губам.

— Конечно, получишь еще, — Дагаев хмыкнул, — а обещал тебе оргазм. И ты его испытаешь.

Он снова приник ко мне губами — на этот раз жадно, голодно, без нежности. Язык врывался в меня и выскальзывал, широкими влажными мазками захватывал губы и поднимался к ноющей горошинке. Я запрокинула голову, ударилась затылком о стеклянную стену. Холод стекла и жар его рта — это сводило с ума.

— Такая мокрая пышка. Вся горишь.

— Заткнись, Дагаев…

— Арс, — поправил он. — Будь уважительнее, Лина. Особенно когда я на коленях перед тобой.

Он продолжил свое порочное дело — теперь ещё быстрее, ещё настойчивее. Его язык двигался неутомимо, глубоко, ритмично, доводя меня до грани. Я чувствовала, как внутри всё сжимается, как нарастает напряжение — сладкое, невыносимое.

— Боже, я… я сейчас…

— Да, — шепнул он, не отрываясь. — Давай, доктор. Кончи для меня. Я хочу это увидеть.

Я вцепилась в его плечи, вонзила ногти сквозь рубашку — он зарычал от удовольствия.

И в этот момент меня накрыло.

Волной.

Потопом.

Звезды посыпались из глаз — по-настоящему, я смотрела в стеклянный потолок теплицы, где отражалась луна. Я кончала долго, судорожно, с криком, который не могла сдерживать. Он не останавливался — только замедлился, помогая мне растянуть удовольствие, выжать до капли.

— Хорошая девочка, — прошептал Дагаев, когда я обмякла. — Как ты бурно радуешься моим ласкам.

Ноги мелко дрожали. Внутри всё трепетало. Он поднялся — медленно, как хищник, готовый к новой атаке — и навис надо мной.

— Ну, как самочувствие, доктор? — Дагаев облизнул губы, блестящие от моего сока. Его глаза в полумраке горели. — Призналась себе, что сама хочешь меня?

— Ох, — пальцами скользнула по ногам и неловко подтянула трусики, которые болтались на щиколотках. Приподняла бедра, с трудом натянула белье непослушными руками.

— Рановато, Лина, — он перехватил мои руки, когда я хотела одернуть платье. Хищно сощурился. — Есть еще вторая часть программы. Самая жаркая.

— Нет, Арс, не здесь... — я снова вспыхнула под его взглядом. Представила, как он сейчас снимет брюки и возьмет меня прямо тут, на этой лавке, и затихшие волны удовольствия заплескались внутри.

— Почему не здесь? — он взял меня за подбородок и лицо к себе притянул.

Секунду в глаза смотрел и поцеловал в губы. Развартно, сочно, требовательно, в голове у меня все поплыло...

И тут распахнулась дверь.

В лицо ударил яркий свет фонарика.

И гаркнул голос сторожа:

— Это что тут такое? Поганцы, а ну, зачем забрались в теплицу?

Боже, какой позор!

Я соскочила с лавки так резко, что чуть не подвернула лодыжку. Волосы растрёпаны, платье оправлено кое-как, между ног — пульсирующее тепло, которое я не могла унять.

Господи, вот это стыд!

Сторож стоял в дверях теплицы. Низенький, пузатый, в старой куртке и растоптанных башмаках. Он усмехался, обнажая щербатые зубы, и смотрел на нас масляными глазками.

— О-о-о, — протянул он. — Молодёжь. Вы че это тут у меня в теплице устроили, развратники? На гостиницу, че ль, денег не хватило?

Я вспыхнула.

Сквозь землю провалиться готова!

— Мы ничего… мы тут просто…

— Просто-просто, — он хохотнул. — Да вижу я, чем вы тут занимались.

Я лихорадочно одернула платье. Дагаев, чёрт бы его побрал, даже не покраснел. Большим пальцем он вытер губы. Небрежным движением отряхнул брюки.

— Отец, ты невовремя, — сказал он с лёгкой насмешкой. — Гостиница — пошло. А это место у нас связано с приятными воспоминаниями.

— Среди грядок бабу завалить — чего уж приятнее, — покачал головой сторож.

Я больше не могла этого выносить. Выскочила из теплицы и быстрым шагом направилась к выходу со школьного двора. В голове гудело. Лёгкие хватали холодный ночной воздух.