Я ненавижу свою жизнь ровно на семь баллов из десяти. Седьмой балл — это за пончик. Точнее, за его отсутствие.

— Я хочу пончик, — вздохнула и уставилась в потолок ординаторской.

Зоя, наша медсестра, женщина за пятьдесят с опытом работы в морге и цинизмом патологоанатома, даже не подняла головы от журнала.

— Ты на диете, Лина. Третья попытка за год. Может, хватит с тебя пончиков? Вон, уже и мужик изменяет.

Я замерла. Чашка с кофе застыла в сантиметре от губ.

— Что?

— Ну а что ты хочешь? — Зоя отложила журнал и глянула на меня с сочувствием профессионального садиста. — Живете вместе два года. Он нормальный, не женат, не дурак, не пьет. И тут вдруг объявляется бывшая. Ты сама сказала — крашеная блондинка с ногами от ушей. И что он сделал? Взял трубку и ушел разговаривать в другую комнату!

Я вспоминаю. Вчера. Вечер. Его телефон завибрировал. Я первая увидела имя на экране, а потом уже Антон. Он тут же побледнел и выскочил на балкон. Вернулся через десять минут с улыбкой, которая должна была означать «ничего страшного», а означала «Лина, ты в жопе».

Я весь вечер допытывалась, кто ему звонил, пока он нехотя не признал, что это была его бывшая. И не знаю, зачем я требовала показать мне ее фото...

Ведь когда увидела эту королеву красоты настроение упало ниже плинтуса.

Антон объяснил, что она позвонила просто узнать, как дела, мол, она вернулась из другого города недавно, и просто набрала по старой дружбе.

И вроде бы, на этом все.

Но после того, как я рассказала об этом Зое — она начала ковыряться.

— Антон вышел на балкон, поговорить, — подтвердила.

Зоя кивнула с видом пророка.

— Знаешь, кого выносят на балкон? Трупы и измены. Думай, милая. Может, он уже с ней спит. Может, они встречаются, пока ты в ночную смену. Может, он вообще с ней никогда не расставался. Одно я скажу тебе точно — этот звонок точно не первый. Просто ты впервые его застукала.

Покачала головой.

Я хочу возразить. Хочу сказать, что мой мужчина — хороший. Что он приносит завтрак в постель. Что он называет меня «моя сладкая булочка» и не делает замечаний про вес.

Но в голову лезет другое: а вдруг? А вдруг Зоя права? А вдруг Антон уже…

Предложение-то он мне так и не сделал за два года!

Не успела я на этой мысли загнаться — дверь в приемный покой с грохотом распахнулась.

Ба-бах!

Мы с Зоей переглянулись и вылетели в коридор одновременно.

И замерли.

Двое мужчин. Здоровенные. В деловых костюмах С лицами, которые не знают слова «извините». Между ними — третий.

Он не идёт.

Его волокут.

Голова свисает, ноги шаркают по паркету, оставляя кровавый след.

— Огнестрел! — рявкнул один из бугаев. — Живо операционную готовьте! Если не спасете всех тут перестреляем!

А тут почти никого и нет, выходной же, ночь...

Я смотрю на раненого. Чёрные брюки. Чёрная рубашка, которая раньше была дорогой, а теперь превратилась в мокрую от крови тряпку, прилипшую к телу. Темные волосы упали ему на лоб. И губы — даже в полуобмороке чуть насмешливые.

Что-то в нем есть знакомое...

— Чего застыли! — рявкнул бугай. — Живо! Куда его нести?!

— Так...Господи. Вы кто, вообще, такие?! — отмерла я и неловко шагнула вперед. — Где охранник? Почему вы не в Скорую...

Один из мужчин молча достал пистолет. Не целился. Просто показал. Тяжело, привычно, как зажигалку.

— Охранника твоего вырубили, — усмехнулся второй. — Слышь, цыпа, мы тебе не в регистратуру пришли. Живо спасай пахана. А то башку прострелим — самой Скорая понадобится!

Зоя схватила меня за локоть. Ощутила, как дрожит медсестра.

Я и сама затряслась.

Боже мой, оружие в больнице, пахан, огнестрельное...

И мне грозятся прострелить башку!

— В операционную, — взяла себя в руки и развернулась — Быстро.

Раненого занесли на стол. Бугаи встали у двери в кабинете — контроль. Зоя мелькала вокруг, готовила инструменты, капельницы, кровоостанавливающие.

Я надела перчатки, и в нос ударил привычный запах латекса, который слегка успокоил мои разбушевавшиеся нервы. Я чувствовала себя героиней блокбастера, когда приблизилась к раненому.

— Вы в сознании? Говорить можете? — задрала окровавленную рубашку и…

Он открыл глаза.

Темные. Смеющиеся. Наглые.

И сказал — слабо, с хрипотцой, но с той самой интонацией, которую я не слышала десять лет, но забыть не могла:

— Ого-го. Вот так встреча. Мне не кажется, это, правда, ты, пампушечка?

Я тут же вспыхнула.

Щеки алым залились.

Замерла.

Этот мужчина узнал меня.

Раньше, чем я его.

А теперь узнаю и я. Потому что такое лицо невозможно забыть. И такие глаза. И то, как он улыбался в одиннадцатом классе, когда при всех меня опозорил так, что я мечтала провалиться сквозь землю.

И думала, что никогда больше не вернусь в школу!

Арс Дагаев. Тот самый. Из моих школьных кошмаров. Из моей первой влюблённости, которую он растоптал своими дурацкими кедами.

— Дагаев, — выдохнула я.

— Малышкина, — он улыбается, и даже пуля в боку не портит этой улыбки. — Невероятно… помню, ты всегда хотела стать врачом...Так ты что, похудела? — он прищурился, сканируя моё лицо, плечи, грудь под медицинским халатом. — А нет. Показалось. Всё такая же сочная сладкая булка!

— Так...

В голове взрывается.

Школьная любовь. Унижение. Как я плакала в туалете. Как кляла себя за то, что всё равно он мне нравился...

Он был хулиган и двоечник, и звезда школы, в старших классах гулял с длинноногими студентками, а все наши девчонки сходили с ума. Он носил кожаную куртку, которую небрежно бросал на спинку стула, гонял на байке, заразительно смеялся, и был такой, что...

Невозможно было не влюбиться!

Но после того, что между нами случилось тогда, после того, как он надо мной поиздевался...

— Значит, ты теперь жизни спасаешь, Малышкина, — продолжал Дагаев, еще пристальнее, еще наглее рассмаривая меня, — А фигуру свою почему не спасла?

Ах!

Держите меня, или я этого мерзавца раненого здесь же добью!

— Зоя, — мой голос ледяной, — вызывай скорую. Пусть забирают. Мы такие случаи не лечим. Плюс, у меня на этого пациента аллергия.

— Какая аллергия? — шепнула растерянная Зоя.

— Идиопатическая. Смертельная. Для него.

Дагаев тихо засмеялся и тут же поморщился от боли. Но не застонал. Он смотрит на меня снизу вверх, лежа на спине, в налипшей на тело рубашке, и у него хватает наглости раздевать меня взглядом!

— Э, врачиха, че там за базар такой гнилой? — рыкнул от двери голос одного из бугаев. Грубый, как наждак. — Живо взялась за работу, пышечка. Пока башку не прострелили.

— Господи! — ахнула Зоя. — Лина, ты же видишь, они не шутят! Давай, делай что-нибудь!

Нет!

Не хочу!

Кого угодно готова лечить, хоть инопланетянина, только не этого!

Я прикрыла глаза на секунду, через плечо отбросила светлую косичку и приказала громилам:

— Вон. И чтобы никто не входил. Мне нужна тишина. И сосредоточиться.

Бугаи переглянулись и посмотрели на своего главаря. Тот царственным кивком отправил их вон и упал на стол, будто сил лишившись.

Дверь скрипнула, осталась прикрытой.

Мы одни.

Ох...

Я взяла ножницы и в воздухе ими щелкнула. Приблизилась к Дагаеву и разрезала рубашку от горла до низа, резко, зло. Чёрные полы раскинула в стороны.

И передо мной открылось это.

Грудная клетка — широкая, с чёткими контурами мышц, как будто вырезана из камня, но живая, горячая, покрытая испариной. Тёмные волосы на груди спускаются тонкой дорожкой к животу, где играют кубики пресса — даже сейчас, с пулей, с потерей крови...

И татуировки.

Целое полотно. На правой стороне груди — какая-то абстракция. На рёбрах — хищный оскал льва. На левом бицепсе, который напрягается, когда он чуть приподнимается — надпись на чужом языке.