— Нет, мы это не обсуждали, — отозвался Дагаев с каменным лицом. На меня он не смотрел.

Щеки полыхали от жара. Я сидела, будто на раскаленной сковороде. Казалось, все смотрят на меня, на мое тело, особенно сейчас, когда разговор за столом касается этой темы...

А Дагаев!

Вот почему он всю дорогу сюда был такой отстранненный! Я даже не знала, что у него есть благотворительный фонд, но то, что он еще и такой...

В памяти ярко вспыхнула школьная обида. Свинка Пеппа. Список на доске объявлений. Его голос, что звучал во всеобщем смехе: «Ну а что, я правду написал».

Тогда — в школе — это было унизительно. Больно. Но это была молодая жестокость, тупая, необдуманная.

А сейчас? Сейчас — взрослая, циничная, расчётливая.

А я — дура — поверила в сказку. В ночи любви, в его руки, в его шёпот «моя». Он говорил это не мне. Он говорил это своему проекту. Удобной толстой девушке, которая согласится на всё, и в фонд его проклятый вступит, потому что, тот крутой старшекласнник, в которого она была влюблена, обратил на нее внимание.

Я сидела и вспоминала, как он разорвал моё платье. Как входил в меня. Как шептал «пышка моя».

Мерзко стало.

Тошно.

— Лина, — над ухом прозвучал его хриплый голос. — Что ты там себе надумала? Мы обо всем поговорим после ужина. Хорошо?

Не ответила. Я не могла больше сидеть. Не могла смотреть на неё, на него, на этих партнёров, которые кивали, обсуждали какие-то контракты, улыбались мне, ничего не подозревая...

Партнёры отошли — на перекур, кажется. Вероника пошла с ними, что-то обсуждая. Мы остались одни за столом.

И я встала.

— Лина.

Руку вырвала и двинулась к выходу. Быстро. Шпильки стучали по паркету, красное платье развевалось.

— Малышкина! — грохнул за спиной его голос.

Я не обернулась.

Дагаев догнал меня уже на улице. Схватил за бедра и развернул к себе.

— Лина, стой. Ты не так поняла. Черт, так и знал, что ты себе накрутишь всякого дерьма!

Снова вырвалась и отшатнулась. Уставилась на него — такого неотразимого в черном костюме.

Боже, люди, правда, не меняются! Тот хулиган в кожанке на мотоцикле вырос вот в этого мерзавца с большими деньгами, которому абсолютно плевать на чувства других!

— То есть, это я накрутила дерьмо, а не ты его творишь? — выкрикнула — Эта твоя любовница хочет сделать меня амбассадором вашего фонда! Жирной коровой, которая будет рассказывать, какие вы замечательные! Какие благодетели!

— Лина, ты, вообще, не для этого здесь, — она шагнул на меня. — Выслушай.

— Не подходи!

Он все равно приблизился и жестко взял меня за талию.

— Успокойся, Малышкина. Это не благотворительность, а прикрытие. Деньги я отмываю, ясно? Фонд покупает дорогие препараты у подставных фирм по завышенным ценам, а разница уходит в офшоры. И сейчас идет следствие. Но чтобы не потерять доверие партнеров...

— Ты всем решил показать свою толстую женщину! Уложил меня в постель, притворился, что тебе это нравится...

— Лина, не пори ерунды, — в его голосе прорезался металл. — Я бизнесмен, и я всегда буду действовать в интересах дела. Но это не отменяет того, что происходит между нами.

— Ничего уже между нами не происходит! Ты — такой же, как в школе! Только тогда ты обозвал меня свинкой, а теперь решил использовать. Спасибо, Дагаев!

Я подняла руку, и почти сразу поймала проезжавшую машину. Старая «Лада» притормозила.

— Ты не поедешь с незнакомцем! — он крепко схватил меня за локоть. — Лина, давай вернемся в ресторан.

— Возвращайся куда хочешь, — я развернулась и замахнулась. Он среагировать не успел, и я ударила его сумочкой по лицу. — К черту иди, Дагаев! К черту!

Он опешил на секунду, и этого хватило. Я рванула дверь «Лады», прыгнула на сиденье.

— Поехали!

— Куда, красавица?

Протараторила адрес, и машина рванула с места. Я смотрела в зеркало заднего вида. Дагаев стоял на тротуаре. Своими дорогущими туфлями пнул урну, и та закачалась.

Сейчас он вернется в ресторан к своей тощей Веронике. Они обсудят, что пышка сорвалась с крючка, жаль, ну что поделать. Он будет злой, она захочет его утешить, и они вместе поедут к нему.

Или к ней.

Я эту картинку, как они едут, как он ее обнимает, увидела в мыслях так четко...

Ничего у него ко мне не было, никаких чувств.

Откинулась на сиденье и прикрыла глаза.

От унижения хотелось исчезнуть на месте.

Боже.

Я доверилась ему, как идиотка, дала второй шанс, как в лотерее рискнула...

И проиграла.

Вещи вернули на следующий день.

Курьер привёз их аккуратно упакованными — ноутбук, телевизор, микроволновку... Всё было на месте, хотя я уже не надеялась их увидеть. Поблагодарила и захлопнула дверь и долго стояла, прислонившись к косяку, глядя на коробки в прихожей.

Дагаев слово сдержал и с коллекторами разобрался. Я три дня выполняла условия и притворялась его женщиной, и вот получила за это свои пожитки назад.

Чувство такое, что он меня просто очень дешево купил.

Тьфу ты, Лина, это не договор был изначально, а сказка придуманная.

Она кончилась.

Я расставила все по местам, снова затеяла уборку, и в коридоре орудовала шваброй, когда принесли цветы. Огромный букет белых роз — таких свежих, что капли воды блестели на лепестках. Вместе с букетом — карточка без подписи. Только одно слово: «Поговорим?»

В груди что-то заволновалось.

Хотела широким жестом, как в фильмах, швырнуть цветы в мусорное ведро, но рука не поднялась, и я просто бросила букет на стол. Несколько белых лепестков тут же рассыпались по столешнице, и мне стало грустно.

Да, Дагаев поступил со мной, как последний мерзавец, но ведь розы в этом не виноваты.

Через час. когда он позвонил сам — его цветы стояли в вазе. А я сидела рядом за столом, вдыхала нежный аромат и пила чай. И звонок его поначалу хотела сбросить, но передумала и сдержанно ответила:

— Да.

— Цветы получила, пышка моя? — его голос звучал спокойно, лениво. Как будто ничего не произошло.

— Получила, Дагаев. Но если ты думаешь, что этим веником можно решить все проблемы...

— Проблему ты придумала сама.

— Да ну? Ты хотел использовать меня для своего фонда. Специально показывал партнерам, а твоя любовница рассчитывала, что я стану лицом вашей программы.

— Во-первых, она мне не любовница, а во-вторых... — он замолчал на несколько секунд. Я слышала его дыхание — ровное, тяжёлое. Потом он сказал — и в голосе прорезался металл: — Знаешь, Малышкина, какого черта я оправдываюсь? Ты так уверена, что я тебя использовал — может, проблема не во мне? Может, в тебе? В твоих комплексах? В этой твоей вечной обиде на меня с самого детства, со школы? Ты врач — вот и лечи голову. Пампушка моя.

Он положил трубку.

Я сидела с телефоном в руке, чувствовала, как внутри закипает злость. И стыд. Потому что он попал в точку. Я не могу относиться к нему спокойно, и доверие мое каждый раз разбиваться будет просто обо что угодно, об любое слово, потому, что он унизил меня в школе.

Лечи голову, пампушка моя — он еще смеет меня обвинять в том, что тайком, не раскрывая всех карт с этим фондом, таскал по встречам с партнерами...

Пусть лечится сам.

На следующий день я поехала в клинику с сильным желанием по уши уйти в работу и ни о чем больше не думать. Я зарылась в истории болезней, взяла несколько сложных пациентов, делала обход, назначала анализы. Зоя смотрела на меня с любопытством, но не лезла. Даша звонила несколько раз — я сбрасывала.

Я не хотела говорить ни с подругой. ни с кем, ведь они будут спрашивать о нем. Дашка так точно потребует подробностей наших ночей, а я вспоминать об этом не хочу, ведь мне было так хорошо, а потом резко будто лицом провезли по асфальту.

Нет, я забуду и сделаю вид, что тех ночей с Дагаевым не было.

Не было...

Но тело помнит. Каждую царапину. Каждый укус. Каждое его слово порочным шепотом мне на ухо.