— А еще чего?! Антон, не ври! Ящик открыт, шкатулка пустая. Это не воры, потому что ничего больше не тронуто.

— Лина, я понятия не имею, где твои побрякушки — выдохнул он с раздражением. — Может, сама куда-то дела и забыла? А теперь обвиняешь меня.

— Я не страдаю потерей памяти. Антон, я дала тебе шанс вернуть всё по-хорошему. Я не заявила в полицию только потому…

— Заявляй, — перебил он агрессивно. — Заявляй, если тебе так легче! Но я ничего не брал. Два года мы жили вместе, и ты теперь обвиняешь меня в краже? Лина, это низко. Может, мне тоже стоит заявить на этого бугая, который мне тяжкие телесные нанес, м?

Я на секунду зависла, задумалась.

Может, и правда, он не брал? Может, кто-то из подъезда зашёл, пока дверь была открыта? Но тогда почему только украшения? Ноутбук стоит на столе, планшет — на тумбочке, ничего не тронули.

— Если тебе так важны эти цацки, — продолжал Антон, — я куплю тебе новые. Серёжки, цепочку, что хочешь. Только не надо меня обвинять в том, чего я не делал.

— Новые? — внутри колыхнулось возмущение. — На какие деньги ты собрался их покупать? Ты еще вчера просил у меня взаймы для своей Вероники!

— Заработаю, — буркнул он и замолчал.

Я слышала его дыхание — тяжёлое, обиженное.

— Антон, нет, между нами все кончено. Просто возвращай всё, что взял. И разойдёмся миром.

— Ничего я не брал. И вопрос закрыт, — резко сказал он и бросил трубку.

Я стояла с телефоном в руке, на смолкнувшую трубку смотрела, и верить не хотелось, что у нас сложилось все именно так, что два года прошли впустую, боже, да и как у него совести хватает?

Он обоворвал меня ради своей Вероники, а теперь отпирается до последнего!

Медсестра позвала меня. Я выдохнула, натянула новые перчатки и вернулась к работе. Но внутри червём точила мысль: может, это, правда, не Антон?

Стечение обстоятельств...

Господи, и как быть?

Закончив с пациентом, я заполнила историю болезни, отпросилась со смены и поехала в отделение.

Заявление я все равно подам.

Права Зоя, мою доброту никто не ценит, все только пользуются.

И Антон уверен, что у меня духу не хватит пойти в полицию.

Но я пойду.

Антону не отвертеться.

АРС

Я вышел от следователя в половине одиннадцатого вечера, и голова гудела, будто меня там били кувалдой. Восемь часов допросов, очных ставок, бумаг, которые адвокат подавал уже в пятой копии, и всё одно и то же.

Но, главное, просвет в моем деле есть.

И пусть та перестрелка, после которой я в больничку к Малышкиной угодил, репутацию мою еще немного подпортила.

Но так просто никто меня не посадит.

В коридоре ждал помощник. Лицо усталое, желваки играют.

— Ну что?

— Пока отпустили под подписку, — я закурил прямо у выхода — плевать на запрет. — Материалы передают в суд.

— Плохо?

— Не хорошо, — выдохнул дым. — Ну, будем работать.

На улице он открыл дверь машины и спросил:

— Куда? Домой или в клуб, отметить, что пока на свободе?

Хмыкнул. Раньше я бы точно выбрал клуб, но сейчас в голове сидит пышка, и силы расстрачивать на других уже нет желания.

— Пока домой, — решил. — Надо выспаться.

Вообще-то, спать не хочется. И домой не хочется. А хочется подкараулить у больницы Малышкину, закинуть в машину, увезти в койку и не выпускать, пока она не заорёт, что я — единственный мужик в её жизни.

Мысль была навязчивая, злая какая-то.

Я откинулся на сиденье, закрыл глаза. Передо мной встала она — с растрепанными волосами, в черном платье. В теплице. Как я сидел перед ней на коленях — это вообще за гранью.

Я, Арс Дагаев, и на коленях перед женщиной?

Вчера мне было плевать. Я хотел её. Хотел её вкус, запах, стоны, когда она кончала, вцепившись мне в волосы.

— Бля, — выругался вслух.

Помощник покосился, но промолчал.

Чёртова Малышкина. Раньше она была в меня влюблена, а я делал вид, что не замечал. Везде есть свои законы, и в школьной популярности тоже. Хулиганы на мотиках не встречаются с пышками-одноклассницами, они гуляют с длинноногими студентками в коротких юбках — так заведено.

Так нужно по статусу.

Так было.

А сейчас жизнь подкинула второй шанс.

И я добился своего.

Почти.

Но не до конца.

Я хочу, чтобы этот секс она запомнила навсегда. И пусть возмущается, но при этом мокнет и стонет. Желание у нас обоюдное, сильное, что может помешать?

— Слушай, — подался вперед, к помощнику. — Ты узнал про того типа, про которого я говорил? Антона?

— Узнал, — отозвался он, не оборачиваясь. — Ночью был травме, вправлял нос. Потом поехал к подружке, цыпу зовут Вероника. Ночевали в гостинице. Ещё он назанимал денег у нехороших людей. Отдает по чуть-чуть. Но весь в долгах. А еще эта Малышкина...

— А она что? — встрепенулся.

— Сегодня была в отделении, подала заявление. Кто-то у неё украшения спер. Заявление приняли, ну сам понимаешь. Искать вряд ли будут.

— Интересно...

Снова закрыл глаза.

Ситуация для меня яснее некуда. Этот придурок Антон назанимал и решил поживиться за счёт моей пышки. Ограбил пампушку доверчивую.

И я могу купить столько золота, с ног до головы ее увешать, как елку, не проблема...но лучше прижать Антона и вернуть старые.

И тогда она не сможет отказаться.

Будет должна мне.

И я не успокоюсь, пока долг не вернёт.

Телом.

Вышел из машины. По большому холлу мимо консьержа в лифт, и домой. В квартире тишина, только холодильник гудит. Первым делом достал из бара виски — налил полстакана, выпил залпом.

В груди разливалось тепло.

В кармане завибрировал телефон. Сообщение от адвоката: «Завтра в 10 утра следственный эксперимент. Будьте вовремя».

Я отправил короткое: «Ок».

На диван рухнул и закрыл глаза.

Хочется на все забить, рвануть за ней, как добычу свою, на плечо закинуть и в пещеру к себе.

И до утра отжигать в моей спальне.

И лишь угроза, что меня посадят, возвращает мне благоразумие.

Нехотя встал, зашел в душ. Вода ледяная — чтобы остудиться. Не помогло.

— Малышкина, — усмехнулся, глядя на своё отражение в запотевшем зеркале. — Ты моя. Просто ты ещё не в курсе. Держись, пампушка. Теперь от меня не уйдешь.

Поняла, что работать сегодня больше не смогу и лучше вернуться домой. Руки дрожали, в голове кипятилась каша. После этого визита к следователю ничего не хотелось, только закрыться в спальне до завтра.

Я шла через парк, мимо старых тополей, под которыми мы когда-то целовались с Антоном.

Вспоминать о нём было неприятно.

Но мысли лезли сами.

О том, какой он гад.

И что я была слепа.

В полиции этот следователь — капитан с усталыми глазами — смотрел на меня так, будто я пришла клянчить алименты. «Гражданка Малышкина, вы с сожителем поссорились? Может, он ушёл, а вы решили его подставить?».

У меня аж челюсть свело.

Я ему — про украшения, про открытую дверь, а он — про подставить. И этот взгляд: мол, бросил толстушку, вот она и бесится, вешает на него кражу.

Он не поверил мне. Заявление приняли, но даже дураку понятно — найдут украшения вряд ли. А если найдут, то не скоро. И этот его намёк: «Может, вы сами их положили куда-то и забыли?»

Конечно, каждый день ведь прячу украшения в бачок унитаза, сразу полную шкатулку, а потом не могу найти!

Я вернулась домой, скинула куртку и первым делом принялась наводить порядок. Бешеный, почти истеричный. Вымела пыль из углов, протёрла полы с хлоркой, выкинула просроченные продукты из холодильника. Всё, что напоминало об Антоне тоже — его кружку с треснувшей ручкой, старый свитер, который он вечно бросал на спинку стула — я все сложила в мусорный пакет.

Методично собрала оставшиеся по углам вещи — джинсы, футболку, дурацкие носки в ромашку.

И решила: не заберёт через два дня — пусть ищет на помойке!