Но он и не хочет меня.

А эта сволочь — хочет! Я чувствую каждой клеткой желание мужского тела, прижатого к моему. И даже не заметила, как он расстегнул мои белые джинсы...

Господи, нет уж, я этого не допущу никогда!

— Не смей, руки убери! — у стены забилась. — Дагаев, нет! Прекрати, я серьезно!

— Я тоже не шучу, — его усмешка низкая, хриплая, голос полон огня. Пальцы у него ловкие, быстрые — бандитские пальцы, привыкшие к оружию, к деньгам, к женщинам. Его ладонь скользнула по моему животу ниже, к резинке трусиков.

И дальше под ткань.

Ох...

— Я хочу тебя. Ты хочешь меня. Мы взрослые люди, пампушка, и я сейчас сделаю тебе приятно по-взрослому.

— Не смей, не вздумай! Пусти я сказала! — схватилась за его плечи необъятные, оттолкнуть пытаясь.

И ахнула, когда его пальцы скользнули мне между ног.

Так легко, так морко.

— Я чувствую, как ты не хочешь, — шепнул он мне на ухо. Прижал крепче, не давая вырваться.

И начал делать свое грязное дело!

Пальцы по влаге скользили. Умело. Грубовато. И совершенно невыносимо, от его движений все сжималось и ныло, и захотелось быстрей, и сильнее...

Ах, черт!

Он не спешил, он изучал, нажимал и водил круги. Я закусила губу, чтобы не застонать, но он он будто этого и ждал.

— Молчишь, пышка? — прошептал Дагаев. — А зря. Я стараюсь доставить тебе удовольствие. И хочу слышать, как тебе хорошо.

— Не будет этого, — выдохнула. Я уже вот-вот сорвусь. — Убери руки и...

— Сейчас посмотрим, — он ускорился. Нажал сильнее.

И еще.

Еще раз.

И мир вокруг меня рухнул.

Так быстро.

Я закричала!

В темноте, прижатая к холодной плитке, с его горячей ладонью в моих джинсах, с его губами на моей шее, я взорвалась.

Изнутри.

На цветные осколки.

Волна шла откуда-то из живота, поднималась выше, ломала позвоночник, вышибала воздух.

— Да! Да! Да! — кричала в потолок.

— Какая реакция, Малышкина, — Дагаев задрал мою футболку и сжал полную, ноющую от удовольствия грудь. Пальцы впились в кружево белья, потянули. Коснулись кожи.

Он целовал.

И меня накрывало второй волной, уже медленной, сладкой.

— Какая сочная, — шептал он, целуя меня в уголок губ. — Пышка зажигательная. Я всегда знал, что под безразмерной одеждой прячется ненасытное тело.

Я дышала шумно, прерывисто. И понимала, что возвращаюсь с небес на землю.

После такого яркого удовольствия меня накрыла пустота. Оглушительная и холодная, как ведро ледяной воды.

Боже, Малышкина, что ты творишь!

Я стою в тёмной душевой с задранной футболкой, с расстёгнутыми джинсами, с его рукой, которая всё ещё между ног у меня.

Это невероятно, невозможно...

Я только что саму себя предала. Ту старшеклассницу, которая рыдала в школьном туалете. Ту Лину, которая поклялась, что никогда не даст этому человеку ни единого шанса!

И что я сделала?

— Пришла в себя, Малышкина? — в темноте прозвучал его голос. Он лизнул мою шею, и я вздрогнула. — Теперь твоя очередь. Приласкай меня. Будь хорошей девочкой.

Он взял меня за плечи. Начал опускать вниз. На колени.

Ах!

Меня прорвало!

Рванулась из его рук, нащупала в темноте за шторкой холодный металл душа. Лейку схватила и дернула рычаг.

Ледяная струя ударила ему в грудь.

— Твою мать! — Дагаев отшатнулся.

Я тут же выскользнула, нашарила ручку и вывалилась в палату.

— Булочка, это как понимать? — в неярком свете, что в ванную упал, он сдернул с крючка белое полотенце и начал вытираться.

Между нами порог.

С моей стороны свет, по ту сторону тьма.

Я судорожно застегивала джинсы и словами плевалась:

— Слушай меня, Дагаев! То, что случилось между нами десять лет назад — я тебе не простила и не прощу. Ты сейчас силой воспользовался и моей растерянностью. Но этого больше не повторится! Никогда! А если ещё раз ко мне полезешь — я клянусь своим скальпелем, я тебе хозяйство отрежу. Аккуратно, профессионально, под местной анестезией. Будешь самым гладким авторитетом в истории. И самым грустным!

С силой захлопнула дверь душевой и выскочила из палаты. Влетела в коридор, как пуля — растрёпанная, красная, с горящими щеками.

Под потолком блестящие лампы, вокруг стены цвета слоновой кости и идеально чистый блестящий пол, пахнет моющим средством — все как обычно, это мой привычый мир.

Только вот на кушетке, расставив ноги и положив пистолеты на колени, сидят два верных приспешника Дагаева. Один ковыряется в телефоне, второй жует бутерброд, который Зоя, видимо, соорудила на кухне.

Они остаются здесь. До утра. Со своими пушками, со своим «паханом», в моей клинике.

И я не знаю, как протянуть эту ночь!

Зоя стояла у сестринской, скрестив руки на груди, и смотрела на них с деловым видом.

— Ну что, — спросила она, заметив меня. — Живой твой касатик?

— Да. И нужно, — оглянулась на бандитов и понизила голос, — нужно вколоть ему снотворное. Чтобы уснул до утра. Ты пойдешь к нему и скажешь, что это обезболивающее. Пусть он уснет. И дозу побольше возьми, этому тигру. Иначе до утра я не протяну.

— А...

Зоя что-то спросить собиралась.

Но тут в тишине пустого коридора разорвалась трель. Мой телефон. Он лежал в сестринской на столе и разливался звонком за приоткрытой дверью.

Бугаи напряглись. Лысый перестал жевать. Старший убрал телефон в карман и положил руку на пистолет.

— Чей это? — спросил он негромко.

— Мой, — отозвалась. — Я дежурный врач, у меня смена. Могут звонить.

— Иди возьми и возвращайся. Только без фокусов.

Скользнула а в сестринскую, и к телефону.

На экране горело имя: «Антон».

Ох...Почему он звонит так поздно, он уже давно спать должен...

Дрожащими пальцами взяла смартфон и в коридор вернулась. И нажала «принять».

— Лин, привет, — голос Антона на том конце звучал обеспокоенно. — Ты на дежурстве?

— Да, — сказала, чувствуя на себе внимательные взгляды бугаев. — А ты почему не спишь? Ночь ведь. Что-то случилось?

— Да. Я уже подхожу к клинике. Через пять минут буду. Нам срочно надо поговорить.

У меня оборвалось сердце.

— Сейчас? Антон, сейчас не очень удобно…

— Это важно, Лин. Очень важно. Приду и все объясню. Жди меня у входа.

Он отключился.

Я уставилась на потухший экран. В голове билась только одна мысль: он идёт сюда. Сейчас. Через пять минут. А в клинике — бандиты с пистолетами. Раненый авторитет.

С которым мы только что...

— Ну что там? — спросил старший бугай.

Я медленно повернулась к нему. Взяла себя в руки.

— Ничего. Мой мужчина идёт. Сказал, что хочет поговорить очень срочно. Будет через пять минут.

Бугаи переглянулись.

— А у пахана ты разрешения почему не спросила? Че за мужик, какого хрена он сюда прется?

— Почему я должна разрешения спрашивать? — возмутилась. — То, что вы ночью сюда вломились и оккупировали клинику еще не дает вам права...

— Мужчина, значит? — в дверях палаты вырос Дагаев. Спокойный. Серьезный. Опасный. Он привалился к косяку и смерил меня черным, тяжелым взглядом. — Очень интересно, пампушка. Через пять минут он будет здесь, говоришь? — он сощурился.

И я поняла — эта ночь только что стала в десять раз хуже.

Дагаев двинулся на меня. Он голый по пояс, и мощное тело переливается в тусклом свете коридорных ламп — широкие плечи, рельефная грудь, кубики пресса... Татуировки плыли по коже, влажные волосы прилипли ко лбу. А на боку — белая повязка, которую я сама наложила, она слегка пропиталась кровью.

Но он шёл твёрдо, не хромал. Только дыхание рваное выдавало, каких усилий ему стоит держаться на ногах.

Альфа самец, чёрт бы его побрал!

Даже раненый — опасный.

— Мне звонили, ты слышал. Я должна выйти, — попятилась.

— Не спеши, пышка, — Дагаев шагнул ко мне и схватил за халат. За отвороты на груди и притянул к себе.