И шрамы.

Старые, белые полосы — порезы? Ножевые?

Я ведь слышала о нем, совсем недавно, в новостях. Диктор вещала, что крупный предприниматель Дагаев замешан в темных делишках, информация появилась о его теневом бизнесе, и его арестовали, но выпустили под подписку о невыезде...

Я тогда канал переключила, знать о нем ничего не хотела...

И сейчас не хочу!

Я не хочу рассматривать его тело.

Но глаза бегут сами. Плечи — широкие, мощные. Ключицы — резкие, под ними тени. И живот, где кровь растекается красной лужицей, но даже это не портит картины.

Он заметил мой взгляд.

— Нравится? — голос хриплый, соблазнительный. — Можешь потрогать, Малышкина. Бесплатно. По старой дружбе.

— Тихо, Дагаев.

Я осматриваю рану. Пальцы погружаются в кровь — тёплую, липкую. Я профессионально, быстро проверяю: ничего жизненно важного не задето. Пуля прошла навылет, чисто, по касательной. Если бы на сантиметр левее — печень. Если бы на два — позвоночник.

Ему повезло.

Как всегда везло.

— Ты счастливчик, ничего серьезного, — бросила, накладывая тампон.

— Это не счастье, — он прикрыл глаза, но продолжал улыбаться. — Это судьба. Я должен был доехать именно к тебе, булочка, должен был попасть в твоих пухлые ручки.

— Не называй меня так.

— А как? Пышечка? Пампушка? Или ты теперь любишь, когда называют «доктор»? — он открыл глаза, и в них — чёрт знает что. Боль. И ещё что-то тёмное, жадное, тягучее. — Ты не изменилась, Лина. Всё такая же… аппетитная.

Его рука — татуированная, с пальцами, унизанными серебряными перстнями — вдруг легла мне на поясницу. Нагло. Властно. По-хозяйски. Пальцы сжали ткань халата, а под ней — мою кожу, мой жирок, из-за которого я немного комплексую, а он, похоже…

— А, нет, ты стала еще сочнее, — выдохнул Дагаев.

И сжал ягодицы.

Вот сволочь!

Я среагировала мгновенно. Схватила скальпель побольше и приставила к его горлу.

Остро.

В миллиметре от сонной артерии.

— Лапы убрал. Ещё раз меня тронешь — я тебе кое-что отрежу. Я серьёзно, Дагаев. Алиби у меня железное — спасала бандита, но не получилось.

Он скосил глаза на скальпель. Потом на меня. Хмыкнул и убрал руку. Но не сразу. Медленно, так, чтобы я почувствовала движение каждого пальца.

— Злая стала, Малышкина. Дерзкая. А я думал, ты всё такая же скромница.

— Если ты не замолчишь, Дагаев, я решу, что пуля была недостаточно хорошей попыткой отправить тебя на тот свет.

Он смотрит на меня и улыбается.

Я обрабатываю рану. Шью. Грубо, быстро он шипит, напрягается, но не кричит. Только сжимает край стола, так что костяшки белеют.

— Боль сильная, — Дагаев усмехнулся. — Можно было поласковее, но ты это специально, да?

— Догадливый. Мозги пуля не задела?

— Нет. Мозги и член — два органа, которые работают у меня всегда. Бесперебойно. На сто баллов.

Я невольный взгляд бросила на его бедра и покраснела.

Дала себе мысленную пощечину.

Очнись, Малышкина!

И продолжила свое дело.

Наложила повязку.

Всё.

Он выживет.

К сожалению.

— Лежи смирно. Сейчас позову твоих псов и пусть тебя забирают. И, надеюсь, мы с тобой больше не встретимся.

Я уже развернулась, чтобы уйти.

— Малышкина, — Дагаев поймал мою руку и удержал. Пальцы у него сухие и горячие, хватка сильная, будто бы не он только что умирал на у меня на столе. — Мы же с тобой со школы не виделись. И ты вот так уйдешь? А я соскучился.

— Не ври.

— И ты тоже скучала по мне.

Сильные руки обхватили меня поперёк талии и дернули. Я вскрикнула и завалилась на его горячее, татуированное, пропитанное кровью и мужским потом тело. Стол жёсткий, он жёстче. Его руки сомкнулись на моей пояснице, прижали, не отпускают. Я чувствую его дыхание у своего уха — горячее, прерывистое.

— Да ладно тебе, Малышкина, — шепнул. Голос низкий, опасный, обещающий. — Я же знаю. Ты всегда так на меня смотрела...голодно.

— Немедленно отпусти!

— Помню, как краснела, когда я проходил мимо. Как отворачивалась. Думала, я ничего не замечал? — он притянул ближе. Его темные глаза совсем рядом, его полные губы в двух сантиметрах. — Ты влюблена в меня была, Малышкина. Я всегда знал.

— Это было десять лет назад! — уперлась в его грудь, но он — как стена. — Мы давно выросли! И я теперь ничего к тебе не чуствую, кроме одного — желания, чтобы ты проваливал из моей клиники!

— Угу, — мужская рука скользнула по моему бедру и задрала халат. — А сердце почему так колотится, доктор?

— Дагаев, я свою работу сделала — спасла тебя! И если ты сейчас же...

Он настойчиво обхватил меня обеими руками — сильными, татуированными. Прижал к себе так, что я ощутила каждую мышцу его торса, каждый шрам, каждый удар его сердца.

Моя грудь прижата к его груди.

Я тяжело дышу.

— Нет, Лина. Работу ты не сделала. Я тебя не отпускал. У меня был тяжелый вечер, как ты заметила. И мне чертовски необходима разрядка. Этой ночью ты будешь моей, пышечка, — шепнул он мне в губы. — Я попробую тебя. Даже если ты против.

Я заволновалась, в моменте поняла, что не справлюсь с ним, что бывший одноклассник не шутит, и захотелось позвать Зою, бугаем с пистолетом, полицию, да хоть Господа Бога!

Но я не успела.

Его губы с жадностью набросились на мои.

И мужские руки под халатом начали расстегивать мои брюки.

Он начал целовать не спрашивая. Не нежно. В привычной манере мужчины, который любую женщину получает по щелчку пальцев.

Властно и настойчиво.

С языком.

С прикусыванием. С какой-то голодной наглостью, от которой сердце мое забилось, как бешенное. Я попыталась вырваться, но одной рукой он зарылся в мои волосы, из косы их растрепав и надавил на затылок, прижимая меня ближе. Горячим языком глубже толкнулся.

И на меня набросились воспоминания. Как я, старшекласнница, тайком рисовала в блокноте дурацкие надписи «Арс Дагаев + Лина Малышкина». Как я мечтала, что он проводит меня после уроков до дома.

Или даже прокатит на своем байке!

И как он пригласит меня потом на танец на выпускном...

А он замечал меня только если кто-то привычно шутил: «Малышкина, у тебя вес не лишний, а запасной!».

Но я не теряла надежды.

А потом случилось то самое, из-за чего я этого мерзавца Дагаева прокляла и знать не хотела!

Вот теперь мы здесь, ночью, спустя десять лет. Он с пулей в боку, а я его только что откачала.

Спасибо, Господи, за самый невозможный сценарий!

Зубами с силой вцепилась в его губу. Он зарычал в поцелуй низко, предупреждающе, как зверь, у которого отнимают добычу.

И тут я надавила на его рану.

Дагаев застонал и на секунду ослабил хватку.

Я вырвалась и отскочила от стола.

Грудь ходуном ходила, губы горели, на языке остался металлический привкус его крови.

У него на губах — алая струйка.

И темные глаза полыхают дурным огнем.

— Это был запрещенный прием, пампушка, — он положил ладонь поверх повязки на ране.

— Слушай сюда, Дагаев, — выдохнула с возмущением. — Ещё раз меня тронешь — я тебе вколю воздух внутривенно. Понял?

Он усмехнулся. Облизнул губы и выдал:

— А я думал, ты ждала этого поцелуя десять лет, Малышкина. Сладкая ты булочка.

От булочки вспыхнула.

— Да это худшее, что случилось со мной за всю ночь! И это с учетом того, что мне угрожали пистолетом.

Он хотел ответить, но тут в дверь просунулась лысая башка одного из бугаев.

— Арс, — сказал он негромко. — Там снаружи полиция.

Отлично! Просто отлично! Я сейчас выйду и сдам им Дагаева, и пусть он сам разбирается, я в их играх криминальных участвовать отказываюсь.

Налет возбуждения с его лица тут же смыло, он посерьезнел.

— Что им надо?

— Нас ищут, похоже, — бугай поиграл пистолетом. — Надо чтобы врачиха сказала, что тут все тихо.

— Малышкина, — Дагаев сощурился и откинулся на столе. Поцелуй у него силы, кажется, отобрал. — Помоги по старой дружбе еще разок.