Он наклонился к губам. Набросился жарко, жадно, с голодом, с напором... На языке чувствовались вино, и табак, и что-то опасное, от чего у меня подкашивались колени.

Я не сопротивлялась. Не могла. Не хотела. Руки сами обвили его шею, пальцы вцепились в волосы.

Боже, я пропала...

Откуда-то издалека донёсся свист. Какая-то компания смеялась. Играла музыка. А я целовала на набережной бывшего одноклассника и понимала, что до окончательного падения мне остается всего лишь один маленький шаг.

Оторвалась от его губ и перевела дыхание.

— Стоп.

— Ты права. Пойдём, пышка моя, — хрипло сказал Дагаев. — Пойдём отсюда.

Мы вышли с набережной, свернули в тихий переулок. Мимо домов, мимо спящих магазинов, мимо фонарей, которые отбрасывали длинные тени, мы шли и обнимались, и дрожь бежала по телу, мы останавливались на миг, чтобы поцеловаться еще раз, кратко, быстро. У второй по счету высотки Дагаев остановился.

Я подняла глаза.

— Куда мы пришли?

— К моему дому, — он нажал на кнопку и открыл калитку.

— Погоди… — от неожиданности я попятилась. — Как к дому?

Дагаев вжал меня в ограду. В спину впились холодные прутья, в лицо дышал он — сильный разгорячённый, с расширенными зрачками.

— Прямо здесь, Малышкина, — сказал он мне в губы. — Если мы не поднимемся ко мне, я задеру тебе платье и трахну прямо у забора. Соседи увидят. Но мне все равно. И тебе будет всё равно, потому что ты будешь кричать от удовольствия, ты будешь кончать раз за разом. Еще и еще.

Я смотрела в его глаза. Темные, стальные, без тени насмешки.

Он не шутил. Он был готов сделать это. Здесь. Сейчас.

Боже.

— Я сказал — три вечера. Три ночи. Сегодня — первая. У нас с тобой уговор. Мы заходим или ты хочешь здесь?

Пахло сиренью. Фонари освещали дорогу к крыльцу. Его пальцы по ногам моим скользнули и нагло полезли под платье.

— Хорошо, я иду, — перехватила его руки, поправила платье и вырвалась.

Дагаев снова схватил меня, спиной подтолкнул, и мы завалились в калитку.

Мы вошли в лифт. Двери закрылись, и сразу пространство стало тесным, а воздух густым. Да уж, здесь слишком тесно! Слишком мало места для нас двоих. И для того, что сейчас происходило между нами.

Дагаев отступил в угол и достал телефон. Он в его руке вибрировал, бывший одноклассник смотрел на экран.

А потом поднял тяжелый темный взгляд на меня.

Ему кто-то звонит, и это важно, кажется, и в эту секунду он принимает решение — ответить или послать к черту все телефоны.

Он выбрал второе. Не отводя от меня гипнотического взгляда, он выключил трубку и небрежно сунул обратно в карман. И так плотоядно уставился на мое тело, что я вжалась в противположную стену и пальцами вцепилась в край платья.

Лифт поехал. Плавно, медленно, никуда не торопясь.

— Замерзла, пышка? — спросил Дагаев хрипло, дрожь мою проклятую заметил.

— Нет.

— Неправильный ответ. Нужно было сказать, что замерзла, Малышкина, — он усмехнулся. — А я бы ответил, что сейчас тебе станет жарко.

Я вспыхнула.

Он не двигался, только смотрел, но этого взгляда хватало, чтобы я засмущалась, как старшеклассница. Платье вдруг стало слишком открытым, облегающим и маленьким. Я ощущала себя голой под этим взглядом. Каждый миллиметр кожи горел, как будто он уже касался меня. Как будто его руки уже скользили по моим бёдрам, по животу, по груди.

— Малышкина, — его голос был низким, чарующим. — Иди сюда.

— Не пойду.

— Я не предлагаю, а требую.

— А я все равно не пойду.

Дагаев хмыкнул, лениво отклеился от стены и шагнул ко мне. Я невольно сдвинулась в другой угол. Холод зеркала пронзил лопатки под тонким шелком платья, но это было даже приятно — хоть какой-то контраст с жаром, который разливался у меня внутри.

— Бежать тебе уже точно некуда, пампушка, — он взял меня за подбородок, поднял лицо вверх. Наши глаза встретились. В его черноте такой голод плещется, я даже не думала, что кто-то может настолько сильно меня хотеть. Там желание — чистое, животное, неконтролируемое. Он выдохнул: — Пора уже признаться, Лина, ты хочешь меня. Стоишь и уже выпрыгиваешь из трусиков.

— Неправда...

Он заткнул мне рот своим языком. Поцеловал сразу жестко, требовательно, в стену вжал всем телом. В живот мне уперлось его возбуждение — твёрдое, горячее, через ткань брюк.

Ох, как это вытерпеть...

— Трусики мокрые? — прошептал он мне в губы.

Мужская рука скользнула по моему бедру, подняла край платья. Пальцы — теплые, грубые — гладили кружево чулок, поднимались выше, к резинке. Я дёрнулась, но он прижал меня бедром, не давая вырваться.

— Дагаев, прекрати… Не здесь же!

Лифт как раз остановился на этаже. Двери с мелодичным звоном открылись. Дагаев схватил меня за руку, выдернул из кабины, и потащил по коридору. Мимо двух дверей, мимо картины на стене — какая-то абстракция, я не успела освоиться в этом чистом, светлом холле, видела только его спину, его руку, сжимающую мою ладонь, и в ушах бешено стучал пульс.

— Ну наконец-то, — звякнули ключи, и через секунду Дагаев распахнул передо мной дверь квартиры. Втолкнул внутрь, и щелкнул замок. — Теперь никуда не денешься, пышка.

Он не включил свет, и сразу по коридору повел меня дальше. Я ничего не видела и в руку его вцепилась, а он ориентировался в этой тьме как зверь, что обладает ночным зрением.

Еще одна дверь — и мы оказались в спальне. Слабый свет из огромного панорамного окна осветил большую комнату. Темные стены, королевскую кровать под балдахином... Приятно пахло мужским одеколоном и чистым бельем.

— Моя берлога. Располагайся сразу на кровати, пышка, — Дагаев снял пиджак и бросил на кресло. Расстегнул запонки и закатал рукава по локоть. Татуировки — черные, завораживающие, жили на его руках. Даже сейчас, в деловом костюме он был огромным, грубоватым, и из-за этого неотёсанным, словно какой-то дикий дровосек. От него так веяло сексуальностью, что у меня пересохло во рту.

Широкие плечи, узкие бёдра, сильные руки — как тут устоять...

— Ты как лань, — сказал Дагаев, усмехаясь. — Глаза испуганные, ножки дрожат. А сама хочешь, чтобы я тебя догнал. И выдрал.

— Дагаев, что за выражения!

— Подходящие случаю.

Он шагнул ко мне. Я — в сторону. Он — за мной. Я обогнула кровать, он — следом. Мы двигались по кругу, как хищник и жертва. И я знала, что исход предрешён. Это просто игра в сопротивление.

— Дагаев, остановись. Дай подумать, точно ли я...

— Ты будешь думать потом, — он резко пересёк расстояние между нами, схватил меня за талию и бросил на кровать. Матрас пружинисто прогнулся под моим весом. Я не успела вскрикнуть — он навалился сверху, прижал запястья к постели.

Его тело было тяжёлым. Горячим. Я чувствовала каждый сантиметр — от его груди до бёдер. Он пах табаком, виски и чистым мужским потом. Этот запах кружил голову.

— Сейчас ты будешь чувствовать, — прошептал он и языком толкнулся мне в рот. Рыкнул. Поцелуй углубил дразня, лаская, заставляя отвечать. Я застонала — сама не заметила, как мой язык встретился с его.

Я будто в каком-то...не в раю, ведь там не может быть так грязно-порочно, но где-то...

Его рот спустился мне на шею — он целовал, кусал, оставлял метки. Зубами прикусывал кожу и горячим языком укусы зализывал. Это было больно и сладко одновременно. Тело выгибалось под ним, само, без моего ведома.

— Сними платье, — приказал он.

— Нет, постой...

— Ясно, — он схватил за вырез и дернул. Ткань жалобно затрещала, и шелк упал в стороны, открывая мою грудь, живот, бельё — кружевное, чёрное, и как я смела надеяться — эротичное.

Но от неожиданности я все равно вскрикнула.

— Мне нравилось это платье, — шепнула.

— Куплю десять новых, — он наклонился и поцеловал мою грудь. Через кружево. Я ощущала влагу его языка сквозь тонкую ткань. Сосок затвердел, натянул кружево. Он взял его в рот — через ткань, потом сдвинул её и коснулся уже голой кожи.