Зачем?! Хочется орать что есть силы. Она же сама просила молчать. Сама хотела забыть. Ей же больно... Чего стоило ей вынести всё это одной? Она же кричала, что лучше сдохнет, чем пойдёт в полицию. Я помню, как её трясло от одной только мысли.

Чёрт!!!

Чёрт!!!

Чёрт!!!

— Он сразу обосрался, — устало добавляет отец. — Его адвокаты примчались быстрее нас. Как только запахло делом по изнасилованию — он забрал своё заявление.

Я медленно перевожу взгляд на пол.

Пазл складывается.

— В итоге договорились, — продолжает отец. — Он забирает своё, она — своё. Дела закрыты. Все расходятся.

Я поднимаю голову.

— Закрыты?

— Да. Это лучший вариант, Кирилл. Ты бы сел. Его адвокаты работают серьёзно. Или условное дали бы. Нахрена тебе портить будущее?! — повышает он голос. Я смотрю на него и вдруг понимаю, что мы вообще о разном говорим.

Он — о сроках.

Я — о справедливости.

— Лучший для кого? — спрашиваю спокойно.

— Для тебя.

— А для неё?

Он молчит, и это бесит сильнее всего. Сам же понимает, что такие, как этот, должны сидеть за решёткой. Сколько было или будет на месте Ксюши? Сколько таких, которых не спасёт брат, друг, любимый?! Сколько уже прошли этот ад и не смогли даже ни с кем поделиться. Ведь если бы хотя бы одна открыла рот, он бы уже сидел. Потому что подключились бы и другие. Когда ты не один, тогда не так страшно. А моя Ксюша прошла это одна и всё равно забрала заявление.

— Его место за решёткой, — говорю медленно. — Не моё.

— Кирилл, ты его чуть не убил.

— И что?

Голос становится ниже. Глухой. Сам себя не узнаю.

— Он её...

Слова застревают где-то в горле. Без эмоций. Но именно поэтому звучат страшнее.

— Он накачал её. Если бы я задержался хотя бы на пар минут… — челюсть сводит. — Я бы его убил. И ни секунды бы не пожалел.

Тишина давит. Отец молчит. Ему нечего мне сказать, потому что он знает, что я прав.

— Я был готов сесть, — продолжаю. — Реально готов. Если бы это значило, что он сгниёт в камере.

Отец устало выдыхает.

— А она не была готова, чтобы ты сел из-за неё.

И вот это бьёт. Удар прямо под рёбра. Она сделала это ради меня.

Моя упрямая девочка. Гордая до невозможности, но такая родная. С ума без неё схожу. Так сильно люблю.

— Где она? — спрашиваю резко.

— Была здесь, но вышла. Ждёт под участком.

Сердце делает неприятный рывок. Она тут. Рядом.

Отец хочет что-то ещё сказать, но я уже не слушаю. На хрен всё, когда она там одна.

Ноги переставляю быстро. Уже и забыл, что пять минут назад жаловался на то, что они затекли. Нет, уже ничего не болит. Потому что сейчас я увижу свою смелую девочку. Свою чемпионку. Она не просто решилась сделать важный шаг, она вывернула душу перед другими, чтобы спасти меня.

Когда выбегаю на улицу, сразу замечаю Снежку. Она стоит возле отцовской машины, спиной ко мне. Я недобегаю всего пару метров. Резко останавливаюсь и замираю. Дыхание сбилось. Сердце стучит как сумасшедшее, даже в висках отбивает ритм. Но разве это имеет значение, когда я вижу её опущенные плечи. Она пританцовывает на одном месте. Перепрыгивает с ноги на ногу. Так делают, когда холодно. Или же когда нервничают.

— Ксюша, — хотел позвать мягко, но голос неожиданно сел, и я как гвоздём по металлу протянул её имя. Она резко повернулась и во все глаза на меня посмотрела. Казалось, что не дышит. Бледная, испуганная, уязвимая.

— Ки-ри-лл, — тянет она моё имя и резко срывается с места. Влетает в мою грудь и начинает плакать. Громко, до икоты. Я обнимаю её за плечи и прижимаю к себе. И плевать на весь мир, который остался где-то за нами. Сейчас только есть мы. Она и я.

— Кирилл, я думала, тебя уже не выпустят. Прости меня, пожалуйста, — хныкая, поднимает она голову вверх и смотрит мне в глаза.

— Малыш, за что ты извиняешься? Ты ни в чём не виновата.

— Виновата. Ты из-за меня так долго там сидел. Надо было сразу написать, а не ждать несколько дней. Я просто...

— Ксюша, — провожу пальцем по её щекам и вытираю слёзы. Я сейчас, кажется, самый счастливый человек на свете. — Ты такая молодец. Я горжусь тобой. Ты смелая. Умная. Любимая моя.

— Кирилл? — быстро начинает хлопать она своими длинными ресницами.

— Что?

— Я хочу тебе кое-что сказать.

— Говори, — улыбаюсь. Она смотрит на меня, как нашкодивший котёнок.

— Давно надо было, но я боялась. Но пока ты сидел там, я всё поняла. Понимаешь?

— Не понимаю, — честно отвечаю.

— Я люблю тебя, Смирнов. Очень сильно люблю.

— Серьёзно? — хватаю обе её щеки в руки и смотрю в глаза.

— Да-да. Очень сильно люблю.

— И я тебя, ведьма. Очень люблю.

— Кх-кх, — слышим мы за спиной и резко отрываемся друг от друга. Отец стоит возле нас, руки его в карманах, и он смотрит то на меня, то на Ксюшу. — Это очень интересно. Бегом в машину. Дома ждёт серьёзный разговор.

— Па, ты извини. Но у нас с Ксюшей важные дела. Разговор подождёт до вечера.

— Что? — не понимая, спрашивает отец.

— Бежим, Ксю, — хватаю её за руку, и мы срываемся с места и бежим к воротам на выход.

— Извините, Александр Геннадьевич, у нас правда дела, — кричит ему Ксюша и зажимает мою руку сильнее. — Кажется, нам дома кранты, — уже мне говорит, но продолжает улыбаться.

— Да, пофигу. Зато нам теперь не надо скрываться.

— Я люблю тебя, — снова повторяет.

А я резко останавливаюсь, дёргаю её на себя и, поймав снова лицо в свои руки, смотрю прямо в глаза и говорю:

— Я тоже тебя люблю.

А потом, наконец-то, делаю то, о чём мечтал все эти дни в камере. Целую. Немного грубо и с нажимом. Но только потому, что держать в себе эти нахлынувшие бурей чувства уже невозможно.

Мы правда сбегаем.

Не фигурально, не «ой, пойдём быстрее, пока отец нас не прибил», а по-настоящему — срываемся с места и несёмся от участка так, будто за нами гонится вся полиция города.

Кирилл хватает меня за руку и тянет за собой, переплетая пальцы крепко, до хруста костяшек, и я даже не пытаюсь вырваться или замедлиться. В этом жесте столько уверенности, столько простого «я рядом», что внутри что-то щёлкает и встаёт на место. Как будто именно так всё и должно быть: он впереди, я за ним, и между нами — одна ладонь на двоих. Будто мы одно целое.

Мы пробегаем мимо парковки, мимо шлагбаума, мимо курящих мужиков у ворот. Кто-то оборачивается, кто-то что-то кричит нам вслед, но звуки не доносятся до моих ушей. Потому что я смеюсь звонко, чуть ли не до икоты. Выходит слишком громко, почти истерично.

И сама не понимаю — откуда это берётся.

Ещё утром меня трясло от страха, я писала заявление дрожащей рукой, оглядывалась на каждую тень, а сейчас несусь по улице и хохочу, как сумасшедшая.

Наверное, так выглядит облегчение. Когда отпускает всё и сразу. Когда не надо больше быть сильной, серьёзной, правильной. Можно просто позволить себе быть слабой девочкой.

Его девочкой.

— Мы сейчас отгребём, — выдыхаю я сквозь смех, едва поспевая за ним. — Твой отец нас убьёт!

— Потом воскресит и ещё раз убьёт, — отвечает Кирилл, не оборачиваясь, но я слышу, что он тоже смеётся, — Зато красиво сбежали!

— Ты ненормальный!

— Ты со мной бежишь, значит, такая же!

Воздух обжигает лёгкие, ноги становятся ватными, шаги путаются. Я вроде спортсменка, у меня выносливость, тренировки, дисциплина, но сейчас дыхание сбивается так, будто я впервые в жизни пробежала сто метров.

Смех только мешает. Я начинаю задыхаться.

— Всё… стой… Кирилл… подожди… — тяну его за руку. — Я сейчас реально сдохну…

Он сразу тормозит резко, и я по инерции врезаюсь в его грудь. На секунду теряю равновесие, но он тут же ловит меня — ладони ложатся на талию, тёплые, сильные, уверенные, и притягивают ближе.

Слишком близко. Так, что я чувствую его дыхание на своих губах. Так, что слышу, как быстро бьётся его сердце. И сейчас моё и его бьётся в одном синхронном ритме. Два сумасшедших сердца, которые поначалу ненавидели друг друга. А потом полюбили…