И это бесит.

Александр Геннадьевич говорит про рейтинги, инвестиции, какие-то встречи в мэрии, а я слышу только отрывки. Большая часть моего мозга занята тем, чтобы запрограммировать себя не смотреть на Кирилла.

Вторая часть — чтобы не сглотнуть слишком громко. Третья — чтобы не вспомнить тот поцелуй.

И естественно, всё это проваливается с треском.

Потому что стоит мне случайно поднять глаза — и я ловлю его взгляд.

Холодный. Сдержанный. Как будто ничего не было. Как будто две недели назад мы не жадно ели друг друга губами у стены.

Но под этой ледяной маской в его глазах мелькает… что-то такое... Тень. Совсем маленькая искра, за которую мне хочется зацепиться. Признание, которое он сам от себя скрывает.

У меня перехватывает дыхание.

Я обрываю взгляд, будто обожглась.

— Ксюша? — мама касается моей руки.

— М-м? — я почти подпрыгиваю.

— Я говорю, если хочешь, можем завтра съездить в ателье. Тебе нужен новый костюм для соревнований?

— А, да. Конечно. Было бы круто.

Голос дрожит. Родители вряд ли уловили волнение в голосе. А вот этот несносный индюк мог заметить.

Господи, ну почему я веду себя как идиотка?

Обычный ужин. Обычный Кирилл. Тот, что сидел точно так же напротив меня все четыре года, как мы знакомы. Так почему же сейчас мне не по себе?!

Соберись! — приказываю себе.

Он делает глоток воды, и мне кажется, что звук слишком громкий. Как будто он пьёт только чтобы занять руки. Как будто он точно так же, как и я, боится посмотреть снова. Или же это я снова что-то придумываю и в каждом движении Кирилла ищу скрываемый подтекст.

Я стараюсь слушать папу, но то, как Кирилл отвечает ему — коротко, сдержанно, сухо — цепляет сильнее любых его политических новостей. Потому что он такой только когда злой. Или когда напряжён. Или когда что-то скрывает.

Он почти не притронулся к еде. Сидит почти идеально прямо. Как тогда, когда вернулся с армии.

Ох, помню, как он вошёл в дом после возвращения. В форме. Спина ровная. Взгляд цепкий. А у меня — мурашки по коже. Как, в принципе, и сейчас.

И почему от этого внутри всё становится тёплым?

Неправильно тёплым.

Опасно тёплым и желанным.

Когда отец говорит очередной монолог про «стратегию», Кирилл наконец поднимает на меня глаза. Просто так. На секунду.

Но этой секунды хватает, чтобы всё во мне зазвенело.

Я делаю вид, что ничего не произошло. Он — что ему всё равно.

Но мы оба знаем, что на этот раз я играю не одна. И что ставки в нашей игре — выросли. Мне придётся рисковать, чтобы соблазнить его. Идти на хитрости. Ведь так просто он не сдастся. Слишком правильный.

— Ксюша, а как подготовка к выступлению на мой юбилей?

— Да пока никак, — тяжело вздыхаю, — Тарас улетает сразу после соревнований. И выходит, у меня нет партнёра для танца.

— Жаль, — так расстроенно говорит он, что я и сама расстраиваюсь. Мне так хотелось выступить на его юбилее. Блеснуть, как говорят. А теперь...

— Так возьми Кирилла в партнёры. Вот будет отцу и подарок от вас обоих, — говорит мама. А я... резко взрываюсь хохотом.

Честное слово, я пытаюсь остановиться. Некрасиво так ржать за столом и откровенно высмеивать сводного брата. Но я не могу остановиться. Представила Кирилла в костюме бальника и ещё больше зашлась хохотом.

— О, а это идея, — добавляет Александр Геннадьевич.

А я всё ржу. Не могу поднять глаза на Кирилла. А надо. Посмотреть на индюка и что-то ляпнуть, чтобы зацепить его. А то ты смотри, мистер совершенство во всём.

— Вы извините, дорогие родители. Но научить Кирилла попадать в такт музыке невозможно. Совсем. Тем более за месяц. Ему же в детстве слон на ухо наступил, — озвучиваю свои мысли вслух.

— Я согласен, — спокойно говорит он.

— Что-что? — я даже закряхтела, когда услышала его ответ. — Это невозможно.

— Что там, сестрица, струсила? — в глаза мне смотрит.

Ах ты гад такой!

Знает же, что он не сможет, и всё равно соглашается. Думает, что я струшу и откажусь. Да фиг ему! Пусть позорится.

— Ладно, — мнимо спокойно выдыхаю, — тогда, Александр Геннадьевич, готовьтесь. Вы либо увидите шедевр в нашем исполнении, либо позор!

Зал пустеет слишком быстро. Слишком тихо становится после того, как хлопает дверь за тренером. А я продолжаю стоять в центре площадки, скрестив руки на груди, и пытаюсь не психовать. Честное слово, я пытаюсь не взорваться сейчас как ядерная бомба и не снести всё на своём пути.

— Ну что, ещё раз? — спрашиваю у Тараса, уже зная, что ответ всё равно «да». Выбора у него нет.

Он кивает, но взгляд у него… будто он не здесь. Где-то далеко. Где-то вообще не на паркете.

— Ты сегодня опять в облаках. Тарас, мать твою. Соберись, — бурчу, не выдерживая. Третий день с него толку нет. Я как будто одна готовлюсь до соревнований.

— Я в норме, — отмахивается он.

В норме?

В норме?

Это и есть его норма — не попадать в такт и танцевать как гадкий утёнок на льду. А нам нужен лебедь! Лебедь, блядь!

И если бы он был «в норме», я бы сейчас не чесала затылок из-за его третьего за вечер не туда поднятого локтя и не туда повернутого корпуса!

Мы становимся в позицию. Музыка включается — мягкая, вязкая, горячая, как сама румба. Но у меня внутри всё скручивает спазмами.

Потому что до соревнований две недели. А мой партнёр то ли спит стоя, то ли медитирует, то ли… влюбился, блин, и теперь шарит в воздухе, как котёнок, который ищет маму.

Мы начинаем движение. Я делаю шаг вперёд, шаг назад, разворот… И уже на третьей восьмёрке хочу орать. Нет, не хочу — ору!

— Тарас-с, — с нажимом, — три поворота. Не четыре. Не два. Три.

Он моргает и виновато хмыкает.

— Прости. Мысль отвлекла.

— Да ты сегодня весь отвлёкся, — не выдерживаю. — Может, тебя поменять на робота? Тот хотя бы программу не забудет.

Тарас усмехается, но виновато. И это чуть-чуть снимает злость.

И снова музыка. Мы начинаем сначала.

Первые такты — идеально. Потом — почти идеально. И вдруг он, словно щёлкнул где-то тумблер, собирается. В глазах появляется фокус. В теле — уверенность.

И в этот момент я узнаю того самого Тараса, с которым мы брали золото. Страстного, чёткого, точного.

Он уводит меня в диагональ, следит за каждым моим шагом, ведёт уверенно.

Корпус к корпусу. Рука к руке. Наши дыхания синхронизируются сами собой.

Я растворяюсь в музыке. Она вливается в меня, растекается по венам, кончикам пальцев, по груди, по животу. Там, где обычно рождается танец.

И я... таю. Вот она — моя стихия. Моя страсть. Мой огонь. В эти секунды всё идеально. У нас в танце. У меня в жизни.

Только румба. Только тяжёлый ритм. Только его рука на моей талии и моё дыхание у его шеи.

В такие моменты я забываю обо всём. И даже о Кирилле, потому что последнее время о нём забыть тяжело.

Тарас делает подхват правильно, даже почти безупречно. Мы замираем в финальной позиции. Я тяжело выдыхаю и откидываю голову назад.

— Вот! — улыбаюсь искренне ему. — Вот так и надо. Почему не мог сразу включиться и не нервировать меня?

Он пожимает плечами.

— Прости. Устал немного. И мысли…

— Мысли надо оставлять за дверью, — говорю я строго, — а то нашу «золотую» румбу ты превращаешь в «непонятно-что». А золото, на которое мы с тобой претендуем, уйдёт кому-то другому.

Он кивает и вдруг смотрит на меня слишком внимательно.

— Ты сегодня… другая, — произносит он.

— Какая ещё другая? — хмурюсь. Вроде всё так же, как и вчера. Откуда взялась эта другая?

— Более… собранная. И… красивая.

Я моргаю. Удивление — пару секунд. Потом короткий смешок.

— Спасибо, но мне сейчас не до конкурса красоты. Нам с тобой до золота как до Луны.

Он усмехается, но взгляд остаётся серьёзным на долю секунды.

Тарас немного... совсем немного прав. Я надела для тренировки новое платье, которое мы с мамой купили сразу после ужина. Оно подчёркивает мою талию, удлиняет ноги. А ещё я почти никогда не крашусь для репетиции. А вот сегодня... И это никак не связано с тем, что у нас с Кириллом будет первое занятие сегодня. Вообще не связано.