Поворачиваю за угол здания и вижу такси. Из него как раз выходит мужчина. Я чуть не сбиваю его с ног.

— Осторожнее, — бурчит он. Ох, мне бы хотелось ему ответить. Но, если честно, вообще похрен.

— В участок. Быстро, — кричу водителю, когда падаю на заднее сиденье.

Водитель не сразу на меня реагирует. Вижу, что хочет переспросить или что-то сказать. А я в такой панике. Мне вообще не до разговоров сейчас. Боюсь, что Демьян догонит и силой вытащит отсюда.

— Пожалуйста, быстрее. Меня пытались только что изнасиловать. Я хочу написать заявление, — почти всю правду говорю.

— Да, конечно. Простите.

Такси резко трогается с места, и только тогда я осознаю, что всё это время почти не дышала. Воздух врывается в лёгкие слишком резко, обжигает, заставляет закашляться. Грудь сдавливает, сердце колотится так сильно, что кажется — его слышит водитель. Руки дрожат, сколько бы я ни пыталась их сжать. Это уже не страх — это откат. Тело догоняет меня и требует расплаты за то, что я только что сделала.

Я откидываюсь на спинку сиденья и смотрю в окно, но ничего не вижу. Дома, люди, машины — всё плывёт, как за мутным стеклом. Мир живёт своей обычной жизнью, и от этого становится особенно мерзко. Кто-то спешит на работу, кто-то смеётся, кто-то пьёт кофе. А меня только что пытались затащить в машину и стереть, как будто я вещь. Как будто меня можно просто взять.

Колено ноет — то самое, которым я ударила его. Боль тупая, пульсирующая, но я почти благодарна ей. Она настоящая. Значит, это было не во сне. Значит, я не сломалась. Значит, я вырвалась.

Я невольно сжимаю пальцы и закрываю глаза. Передо мной всплывает лицо Кирилла. Его спокойный, требовательный взгляд. Его голос, который всегда раздражал и держал одновременно.

«Ты не жертва. Не смей».

Горло сжимается. Потому что сейчас он сидит в отделении. Из-за меня. Из-за того, что сделал единственно возможное.

Машина останавливается возле участка. Я выхожу слишком резко, почти падая, и сразу же оглядываюсь по сторонам. Раз. Два. Три. В голове вспыхивает навязчивая мысль, что Демьян сейчас появится из-за угла, схватит меня снова, докажет, что я зря побежала. Рационально я понимаю, что это паника, но телу на рациональность плевать. Оно помнит.

Дверь участка тяжёлая, холодная. Внутри всё те же запахи, что и почти час назад. Люди в форме, приглушённые голоса, равнодушные лица. Ничего не поменялось. Мне здесь физически плохо, но я заставляю себя идти вперёд, потому что, если остановлюсь — развернусь и сбегу.

Дежурный за стеклом поднимает на меня глаза.

— Что у вас?

Этот простой вопрос выбивает воздух из лёгких. Потому что теперь это надо назвать словами. Не внутри себя. Не в голове. А вслух.

— Я хочу написать заявление, — говорю я и сама не узнаю свой голос. Он тихий, но твёрдый.

— Какого характера?

Я сглатываю. Сердце колотится, ладони мокрые.

— О попытке изнасилования. О преследовании. И угрозах, — говорю я почти по слогам. Это труднее, чем я думала.

Даже воздух вокруг как будто меняется. Дежурный сразу становится серьёзнее, наклоняется ближе.

— Когда это произошло?

Я уже открываю рот, чтобы ответить, как вдруг слышу за спиной знакомый голос.

— Ксюша?

Я оборачиваюсь.

В коридоре стоит Александр Геннадиевич. Рядом с ним мужчина в строгом костюме — явно адвокат. Отец Кирилла выглядит уставшим и злым, но когда он видит меня, это выражение мгновенно меняется. Он делает шаг вперёд, внимательно всматривается в моё лицо.

— Господи… что с тобой? — спрашивает он уже мягче. — Ты вся бледная. Что случилось?

И в этот момент во мне что-то окончательно ломается и одновременно собирается. Я больше не могу молчать. Не хочу.

— Я хочу написать заявление, — повторяю я и поднимаю на него взгляд.

— Какое заявление?

Я чувствую, как дрожат губы, но взгляд не отвожу.

— На того парня, которого избил Кирилл.

Александр Геннадиевич замирает.

— Кирилл избил его, — продолжаю я, — потому что он пытался меня изнасиловать. Тогда, на пляже. И сегодня снова. Он преследует меня. Угрожает.

Слова выходят тяжело, но ровно. Я больше не прячусь за намёками.

— Кирилл не преступник, — добавляю я тише. — Он меня защитил.

В коридоре повисает тишина. Такая плотная, что её можно потрогать руками. Отец Кирилла бледнеет, медленно проводит рукой по лицу.

— Ты понимаешь, что сейчас сказала? — спрашивает он глухо.

— Да, — отвечаю я. — И я это подтвержу. Официально.

Потому что если я сейчас отступлю — Кирилл останется за решёткой. А тот, кто пытался меня сломать, — на свободе.

И с этим я больше жить не буду. Пора столкнуться со страхом лицо к лицу.

Камера пахнет сыростью и чем-то кислым. Не то чтобы сильно. Не так, чтобы воротило. Просто этот запах въедается в нос и тело, как напоминание — ты здесь не на курорте.

Время в участке течёт по-другому. Медленно. Тягуче. Секунда растягивается, как жвачка, и липнет к голове. Я уже сбился со счёта, сколько сижу в этой кирпичной коробке.

Телефона нет. Часов нет. Только голые стены и глухие шаги за дверью.

И мысли.

Слишком много мыслей. Но ни одной — о себе.

Ни одной.

Все только о Ксюше. Я вышел из ванной, и как раз приехала полиция. Это прогнозируемо, но не ожидаемо. Я ждал заявления в первые дни, и, когда оно не поступило, расслабился. Что ж, мой косяк, признаю. Да и сложно думать о проблемах, когда моя ведьмочка рядом. Такая искренняя, настоящая. Хочется быть с ней круглые сутки. А можно и в ней...

Но за приятными воспоминаниями всплывают и другие. Те, которые не забыть никогда. Не стереть. Ксюша в ту ночь. Её лицо. Бледное. Потерянное. С пустыми глазами.

Этого воспоминания достаточно, чтобы пальцы сами сжимались в кулаки. Если бы он сейчас оказался передо мной — я бы не остановился.

Уже не остановился бы.

Тогда я хотя бы пытался контролировать себя.

Сейчас — нет.

Железная дверь камеры открывается, но я даже голову не поворачиваю, пока не слышу свою фамилию.

— Смирнов, на выход.

Я поднимаю голову спокойно. Без спешки. Как будто меня вызывают к завтраку, а не из камеры. Поднимаюсь медленно. Спина затекла. Плечи деревянные. Даже после тренировок тело так не ломило.

— Куда?

— Выпускают тебя. Обвинения сняты.

— В смысле? — не догоняю я сразу. С чего ему забирать заявление? Отец прижал? В принципе, он мог. Но так же это риск, ведь если на него напишут заявление об угрозах, это точно всплывёт в прессе.

— На выход давай. Или тебе тут понравилось? Могу организовать ещё пятнадцать суток, бесплатно, — лыбится этот урод. Весело, прямо обхохотаться можно.

Несколько секунд я просто смотрю на него. Жду, что он сейчас добавит: «шутка». Но он уже отворачивается. Значит, не шутка. И вот тогда внутри появляется неприятное чувство.

Подвох.

Селезнёв не из тех, кто забирает заявления. Он бы скорее сдох из принципа. Значит, что-то тут не так. Я выхожу в коридор, и там стоит отец.

В пиджаке, который уже помят. С красными глазами. Рядом адвокат, с папкой под мышкой. Выглядят так, будто они провели здесь всю ночь.

— Что происходит? — спрашиваю прямо.

Без приветствий. Не до них.

Отец долго смотрит на меня. Слишком долго. И в этом взгляде нет привычной строгости. Нет злости. Там усталость. И что-то… тяжёлое.

— Тебя отпускают, — говорит он тихо.

— Это я понял. Почему?

Он проводит рукой по лицу, будто собирается с мыслями. Я слишком хорошо знаю отца. Ему сейчас не по себе. А значит, действительно, есть какой-то подвох.

— Потому что Ксюша написала встречное заявление.

Её имя ударяет сильнее, чем любые слова после.

— Что?

— На Селезнёва, целый список написала. И про наркотики, и про попытку изнасилования...

Мир на секунду становится глухим. Я не слышу слова отца дальше. Будто в воду нырнул, и уши залило.