Я огибаю торцевой стеллаж и чуть не врезаюсь в доктора Кимберт. Под мышкой у нее аккуратная стопка книг, судя по корешкам, полевые атласы и эссе, но прямо сейчас она задумчиво разглядывает выкладку с горячими романами про ученых. Когда она поворачивается, ее улыбка оказывается широкой и искренней — ничего общего с той сухой, хирургической ухмылочкой, с которой она обычно стоит за кафедрой.

— Корали. Как приятно встретить вас вне стен аудитории.

— Здравствуйте, доктор Кимберт.

Я понятия не имею, куда девать руки, когда встречаешь своего кумира в естественной среде обитания. Обсудить ее последнюю статью по методологии? Сделать реверанс? Это какая-то особая категория неловкости.

Из-за моего плеча появляется Кай, не отрывая глаз от покетбука.

— Так, давай проясним — влюбиться в лучшего друга своего брата это... нормально? — Он держит в руках книгу из моего списка «хочу прочитать» и выглядит искренне обеспокоенным за судьбу общества.

— Да, — в один голос отвечаем мы с профессором.

Я резко поворачиваю голову в ее сторону, от скорости аж искры из глаз посыпались, отличная реакция, а ее улыбка становится заговорщической.

— Я, э-э... это мой друг Кай, — выдавливаю я. — Он много в чем хорош, хотя к книжным магазинам пока только адаптируется.

— Добро пожаловать, Кай. — Она вежливо кивает ему, а затем бросает выразительный и полный нарастающего веселья взгляд на стопку книг в моих руках. — Что ж, вижу, вы в надежных руках. Увидимся на следующей неделе, Корали. Заходите, если захотите обсудить диплом. Или подсказать, что из этого мне стоит прочесть в первую очередь.

У меня округляются глаза от такого чистосердечного признания — любительница любовных романов, принято к сведению, — хотя, с другой стороны, почему бы и нет? Она слегка приподнимает свои научные труды в знак прощания и направляется к кассе, оставляя после себя едва уловимый запах бумаги и предвкушения.

Спустя час мой кошелек стал на несколько долларов легче, я вся перепачкалась в сахаре от клубники в шоколаде, купленной с уличного лотка, и вооружилась отличной, максимально уютной книжкой. Пока мы гуляли по кампусу, Кай выложил остатки того, что сам считает важнейшими студенческими сплетнями: какая-то девчонка по имени Кейси якобы умудрилась включить одновременно три аэрогриля и чуть не выкурила на хрен все общежитие, а какой-то парень по пьяни сфотографировался со статуей Радужного Воина и стал звездой соцсетей. Большую часть я пропустила мимо ушей, но от его уморительного пересказа я хохотала до коликов в животе. На прощание он обнял меня и убежал с друзьями в сторону пляжа, а я, со своей чертовой ответственностью, сбросила с себя эту более солнечную, беззаботную версию, словно чужую толстовку, и поплелась обратно в лабу еще на пару часов.

Наградой мне стала абсолютно пустая комната, дневная толпа рассосалась и — о чудо! — почти не оставила после себя грязи. В лаборатории сразу видно, кто в детстве мыл посуду руками, а кто вырос с посудомойкой.

Как бы сильно я ни любила своих друзей, возвращение к работе принесло облегчение. Там, снаружи, обычный разговор может перевернуть весь твой день, а здесь все упирается исключительно в методологию. Даже если результаты не сходятся, сама попытка все равно имеет значение.

Здесь рулю я: протоколом, вопросами, темпом, контурами того, что будет дальше. Каждый час ложится на место, как кусочек мозаики, каждый запуск — это мой маленький голос за будущее, которое я строю.

Я хочу прожить жизнь, которая разочаровала бы меня ленивую и привела бы в восторг меня самую смелую. И эта комната позволяет мне создавать ее — шаг за шагом, подписывая каждую пробирку, решая очередную задачу, час за часом в полной тишине.

Я беру все необходимое для быстрой чистки и развлечения — журнал учета, щипцы, размороженных креветок, контейнер с продезинфицированным Лего, свежий кусок пластиковой трубы — и направляюсь к Деймону. Он сидит в самом центре, зрачки сужены в аккуратные щелочки, и уже наблюдают за мной. Глядя на него, я каждый раз чувствую легкий укол совести: сколько бы сил мы ни вкладывали в качество воды и развлечения, аквариум — это не риф. Утешаю себя лишь тем, что он вылупился в неволе и за все девять месяцев его жизни о нем заботились как надо.

— Если мы оба притворимся, что я сегодня здесь не опозорилась, я дам тебе лишний кубик, — обещаю я ему.

Навстречу вытягиваются два щупальца — его обычные разведчики — и забирают игрушки своей эффективной, уверенной хваткой. Несколько дней назад я пометила основания всех его щупалец каплями безопасного пищевого гелевого красителя, чтобы отслеживать, какая конечность проявляет инициативу. У осьминогов не девять мозгов, как любят трепать языком обыватели, но у них действительно распределенная нервная система: один центральный мозг и огромные нервные узлы в каждом щупальце, причем большая часть нейронов находится как раз в конечностях. Получается эдакий делегированный интеллект. А еще у них есть «праворукость» или «леворукость», зависящая от контекста.

Вот яркий пример: Деймон обычно начинает собирать башенки из Лего щупальцами, которые я пометила синим и желтым, а щупальца с красной меткой у него любимая для исследования всего нового — вроде той трубы, которую я сейчас собираюсь добавить.

Я даю ему законные пару минут, чтобы освоиться — проигнорировать меня, оценить игрушки, решить, считать ли креветку взяткой или оскорблением, — и тут замечаю ее. На дальней стенке, прямо над задней панелью аквариума, красуется надпись, выведенная тонким маркером. Обычно я готова костьми лечь за правило «не портить имущество недофинансированной лабы», но эта картина все равно заставляет меня прыснуть.

Крупными, печатными 3D-буквами выведено:Головоногие > все остальные беспозвоночные . И знаете, я честно стараюсь не заводить любимчиков — животный мир огромен и прекрасен, — но это, строго говоря, чистая правда.

Я оглядываюсь на дверь, словно из воздуха вот-вот материализуется охрана кампуса, и достаю из кармана маркер. На наружном стекле (спокойно, оно отмоется дезинфектором) я приписываю мелким, аккуратным почерком:Главная правда жизни. Можем поспорить .

Когда я оборачиваюсь, Деймон уже забросил свою башню и наблюдает за мной из угла своего убежища.

— Эй, это вообще-то комплименты в твой адрес, дружище. Не суди меня.

Он замирает, его хроматофоры бледнеют на полтона — возможно, это его аналог приподнятой брови. Он вообще понимает? Вполне возможно. А может, это просто мой антропоморфизм разыгрался. Наверное, мы никогда не узнаем.

Я вглядываюсь снова и застываю. Он собирает Лего не синей и желтой щупальцами. Сейчас он использует красную и зеленую. Неделями зеленая щупальца отвечала строго за логистику: придержать, перетащить, закрепиться. Никаких игр, никаких исследований.

Я дергаю к себе общий журнал учета, бегло просматриваю последние записи. Ни единого упоминания о том, чтобы зеленая делала что-то, кроме транспортировки.

Вот теперь он полностью завладел моим вниманием. Нам, людям, досталось всего две руки и, если повезет, десять пальцев. Наш выбор сведен к «лево» или «право». У него восемь щупалец и распределенный контроллер, причем осьминоги обычно четко разделяют обязанности: передние щупальца — для исследования, боковые — для манипуляций, задние — для передвижения. Деймон вел себя строго по учебнику. До этого момента.

Я записываю время, фиксирую его позу, форму зрачка, оттенок хроматофоров и порядок захвата деталей. В голове тут же выстраивается очередь из гипотез. Может, новая труба изменила положение его тела так, что зеленой щупальцей дотягиваться удобнее? Или привычная пара щупалец просто устала? Микрораздражение на присоске, которое я не вижу? Или сегодняшние текстурированные пластины изменили восприятие доступных действий так, что этот контроллер подошел лучше? Если это нейропластичность в действии, то должна появиться закономерность: переключение, стабилизация, закрепление навыка.