Но чистый, невозмутимый голос опережает меня.
— Мистер Кольт. Мне ведь послышалось?
Мы разворачиваемся одновременно, как ленивый проигрыватель. В дверях, скрестив руки на груди, стоит Холден — такой высокий, что едва не задевает косяк. На лице скука, но глаза говорят об обратном. Темные, как кофе, с тонким ореховым ободком, который я изо всех сил стараюсь не помнить. И сейчас в них горит ярость.
В комнате все замирают. Кто-то ахает. Шуршит бумага. Кто-то шепчет: «Кольту хана», а следом: «девчонке тоже», что, конечно, очень обнадеживает. Девушка у раковины забывает закрыть рот, и у нее буквально вытекает слюна. Может, момент и неподходящий, но кто ее осудит.
По идее, его появление должно было избавить меня от унижения — после того как меня смешали с грязью и я чуть не сосчитала лицом пол на глазах у тридцати пар свидетелей, верно? Сам Холден заступился за меня? Тогда почему во мне облегчение и раздражение толкаются локтями, как лаборанты, которые не поделили пипетку? Я благодарна, честно, но ничто так не доказывает, что мы все еще говорим на разных языках, как ситуация, где один мужик тебя унижает, а второй — спасает.
— Я... э-э...
Кольт трет шею сзади и бросает на меня умоляющий взгляд. Мне почти — ключевое слово «почти» — становится его жалко. Взгляд Холдена — это затягивающий водоворот, в этих красивых глазах бушует злость, и будь она направлена на меня, я бы уже бежала. А учитывая, какой погром я устроила в его лаборатории, я вполне могу стать следующей.
— Минуту назад вы были куда разговорчивее, — добавляет Холден, намеренно приподнимая одну темную бровь на миллиметр. — Что-то там про женщин в лаборатории? Не хотите повторить почетче?
Кольт молчит. Холден не повышает голос. Ему это и не нужно.
— Вы извинитесь, — чеканит он каждое слово, делая шаг вперед, — затем соберете то, что осталось от вашей работы, и освободите мою секцию. Если нужно освежить память, пункт о харассменте есть в программе курса, которую вы, я теперь более чем уверен, даже не открывали.
Кольт бледнеет на глазах.
— Извини, — бормочет он в мою сторону и пулей вылетает в противоположную дверь, старательно избегая встречных взглядов.
Холден делает несколько шагов назад к дверному проему, убирая режим «строгого начальства» для публики, хотя шлейф злости все еще отчетливо чувствуется.
— Мисс Тейлор, — произносит он, задерживая на мне взгляд на долю секунды дольше положенного, — вы не ушиблись?
— Нет.
— Вот и отлично.
На этом все. Он разворачивается на пятках и исчезает так же внезапно, как и появился — расправленные плечи, часы на мгновение вспыхивают под люминесцентными лампами. И его совершенно не волнует, что этот момент только что вошел в топ-10 моих самых позорных фейлов в лабе. В комнате снова возобновляется привычный гул, будто ничего и не было: гудят насосы, холодильники, тихонько тикают таймеры. А мой пульс изо всех сил пытается прийти в норму.
Когда я наконец убеждаюсь, что на меня больше никто не смотрит, я плетусь к своему столу. Разумеется, мой халат цепляется за угол стола и дергает меня назад, словно я на поводке. Если эта колючая полиэстеровая клетка в итоге меня придушит, я просто надеюсь, что у кого-то хватит совести соврать на моих похоронах, сказав, что я погибла, спасая китов.
— Ну у тебя и денек, — говорит Кай, подкатывая табуретку. Он усаживается на нее, кривя один угол рта в ухмылке, пока второй занят жеванием жевательного мармелада.
Я с размаху падаю на свое сиденье.
— В лаборатории есть нельзя.
Он прячет конфету в карман, даже не моргнув.
— Твоя правда. Нам же не нужен еще один повод вызывать Уилкса, чтобы он пришел и на нас похмурился, верно?
Я на пару секунд утыкаюсь лицом в ладони.
— О-о-о, как я тебя ненавижу.
Он посмеивается, совершенно невозмутимый. Кай заявил, что закончил всю работу еще в первый час — какая прелесть, — и с тех пор каждую минуту делился тем, что сам называет «жизненно важными университетскими новостями». Оглядываясь назад, могу сказать, что он виноват как минимум процентов на сорок в том, что я не смотрела по сторонам, когда снесла образцы Кольта. Обязательно впишу его соавтором в рапорт о происшествии.
Что превращает этот позор из простого унижения в катастрофу, так это то, что я впервые пересеклась с Холденом после того, как неделю назад он вытащил меня из Тихого океана. Мы целую неделю аккуратно соблюдали режим взаимного гарантированного избегания — в основном благодаря моим стратегическим маршрутам в обход его приемных часов и, судя по пустым дверным проемам, его собственным усилиям. Разные орбиты, непересекающиеся ареалы обитания. До этого момента.
И Кай прекрасно все понимает.
— Знаешь, что тебе нужно? — Он осторожно забирает у меня из рук рН-метр, словно конфискует контрабанду. — Провести день подальше отсюда. — Он кивает на глянцево-белые стены и хирургические столы. — Позаботиться о себе.
— Я забочусь о себе.
Для меня это значит опустить плечи, которые уже подскочили к самым ушам, позволить плейлистам Майи промыть мне мозги и сожрать невменяемое количество спам-мусуби. Майя говорит, что мне надо чаще бывать на свежем воздухе. Я напомнила ей, что на прошлой неделе провела шесть часов в приливной луже. Она говорит, это не считается.
Я категорически не согласна.
Ничего не поделаешь: ради того, чтобы находиться здесь, мне нужны блестящие оценки, идеальная посещаемость и соблюдение каждого правила из методички. Я обязана той версии себя, которая грызла глотку за эту стипендию, и просто не имею права все просрать.
— Вот и докажи. Пошли отсюда.
На моем лице, должно быть, отражается такая паника, что Кай прыскает со смеху.
— Всего на час, Тейлор. На один малюсенький часик. В реальный мир.
Я смотрю на свой стол, все еще замерший после фиаско с Кольтом, а потом на его лукавую ухмылку. Ладно. Я закрываю крышками все, что нужно закрыть, протираю стол, вешаю халат — пусть дуется без меня, — и мы сваливаем.
Запах этанола уступает место аромату хлорофилла, стоит нам толкнуть дверь и выйти на свежестриженный университетский газон. Солнце припекает просто неприлично — в самом лучшем смысле.
В одном я уверена точно: к буйству красок на этом острове я не привыкну никогда. Как будто мне одолжили глаза рака-богомола — все каналы выкручены на максимум, каждый цвет насыщен до предела и даже сверх того. Даже Кай, который переехал сюда еще подростком, признается, что до сих пор слепнет от этой красоты.
У биологии есть объяснение для всего этого цветового безумия. Эволюция — штука потрясающая. В такой богатой видами среде растениям и животным нужно заявлять о себе мгновенно. Цветы наливаются пигментом, чтобы завлекать опылителей, птицы и гекконы раздувают горловые мешки, мелькая ими как униформой, а кое-кто из неоновых выскочек становится ярче намеренно, чтобы послать четкий сигнал. Когда вокруг слишком шумно, ты либо кричишь цветом, либо исчезаешь.
Некоторые виды используют это как прямую угрозу: яркий окрас предупреждает — не тронь. Глаза Холдена, к примеру, — дымчатые по краям и тепло-янтарные в центре — считываются моей нервной системой как знак «опасно для жизни». Угроза, ну, моему душевному спокойствию. А я верю в знаки. Особенно в предупреждающие. Просто, судя по всему, я мастерски умею их игнорировать.
Мы сворачиваем в небольшой книжный магазинчик в паре кварталов от корпуса морских наук — это часть нашего уговора с Каем. Я соглашаюсь послать науку к черту на пару часов, если он купит книгу, которая никак не связана с океаном. Никаких определителей рифов, полевых атласов и пособий из серии «Рыбы такого-то...» чего угодно. Он признался, что уже и не помнит, когда в последний раз брал в руки что-то, кроме инструкций. Да и после сегодняшнего денечка я сама имею полное право на порцию любовных тропов. На бумаге, разумеется.
Мы бродим между стеллажей. Здесь прохладнее, воздух неуловимо пахнет сладковатой бумагой, а потолочный вентилятор пощелкивает, как метроном. Не хочется признавать, но мне весело. Даже очень. Кай умилительно растерян: он читает аннотации с приподнятыми бровями и так и сыплет вопросами, на которые у меня есть все ответы. Да, «всего одна кровать в отеле» — это преступление против человечества. Разумеется, «кто это с тобой сделал» — лучший троп на свете. И нет, у нас с Холденом не «угрюмый и солнышко». Наверное.
