У границы нашего участка, где поле упиралось в невысокую ограду. Я подал резкий короткий сигнал остановится, и дрон замер, словно вкопанный. Маховик продолжал тихо гудеть, но колёса перестали вращаться. Я обошёл дрона, осмотрел плуг: лемех был чист, отвал тоже, лишь на кромке блестела налипшая влажная земля. Затем я описал небольшую дугу, разворачивая Малыша вручную: взялся за деревянный корпус обеими руками, приподнял заднюю часть (благо весил он всего ничего: килограммов тридцать, не больше, с моим перстнем на силу «+7» это ерунда) и развернул на сто восемьдесят градусов, поставив его на следующую линию, которую надо было обработать. Расстояние между бороздами я отмерил на глаз.
— Поехали, за мной! — сказал я негромко, и дрон, повинуясь знакомому звуковому паттерну, снова пришёл в движение.
Так мы вспахали две полные линии: две длинные борозды от края до края небольшого поля. Это заняло, наверное, минут двадцать, не больше. Для сравнения: если бы я пахал этот же участок вручную, с обычным плугом, впряжённым в лямку через плечо, у меня ушло бы гораздо меньше, но то при условии, что я бы работал без остановок и не сбавлял темпа. А тут — я просто шёл впереди, задавая направление, а дрон послушно следовал за мной, делая всю тяжёлую работу. Это было… невероятно. Впервые в жизни я почувствовал, что магия и технология, объединённые вместе, могут действительно облегчить жизнь простых людей: не аристократов с их роскошными артефактами, не боевых магов с их разрушительными заклинаниями, а самых обычных крестьян, которые гнут спину от рассвета до заката. Хотя пока лошадь справилась бы на порядок лучше.
Я попробовал экспериментировать с командами. Попытался объяснить дрону, что такое «вспахать поле», водя его за собой по бороздам и повторяя это слово вслух снова и снова. Но, кажется, без толку: душа рыбы была слишком примитивна для такого абстрактного понятия. Она могла реагировать на простейшие звуковые сигналы — «иди за мной», «стой» — но не более того. Никакого обучения, никакого понимания контекста, никакой инициативы. Если я пытался давать команду посложнее, дрон просто замирал на месте и стоял, мерно гудя маховиком, ожидая следующей элементарной команды. Если я уходил слишком далеко в сторону, он терял меня из виду и начинал беспомощно крутиться на месте. В общем, это был не робот в моём прежнем понимании, а скорее магический механизм, способный выполнять лишь ограниченный набор заранее заданных действий.
И всё же это был прорыв. Настоящий, без преувеличения. Я создал первое в этом мире (ну, во всяком случае, первое из тех, о которых я слышал) сельское техно-магическое устройство, способное выполнять физическую работу без участия человека или животного (трактор с примитивным ИИ). Да, глупое, да, примитивное, да, с душой речной рыбы вместо полноценного интеллекта. Но оно работало, и это было только начало.
Дальше началась рутина. После того как я убедился, что дрон функционирует исправно, и показал его работу всем остальным (Аня смотрела с плохо скрываемым скепсисом, Сергей — с мрачным одобрением, а Скарлетт и вовсе захлопала в ладоши). Затем я приступил к делу. Малыш подчинялся только мне — это было заложено в самой структуре командных цепочек, которые я вплёл в кварцевое ядро. Поэтому мне пришлось самому вспахать пару-тройку соток, водя дрона за собой по полю. Это было утомительно, но всё же гораздо легче, чем пахать вручную: я просто шёл, а дрон делал всю тяжёлую работу.
Остальные тем временем занимались своими делами. Поле нужно было не только вспахать, но и очистить от камней, которые то и дело попадались в земле, и удобрить почву. Камни собирали вручную: Сергей и Аня ходили по уже вспаханным бороздам, выискивая булыжники разного размера (от мелкой гальки до здоровенных обломков известняка величиной с кулак) и отбрасывали их в сторону, к ограде, где уже росла небольшая куча. Работа была нудная и монотонная, но необходимая: если оставить камни в почве, они будут мешать корням будущих растений и повреждать плуг при следующей вспашке.
Удобрение почвы тоже производилось вручную: мы привезли из города несколько мешков известняка и навоза, и теперь их нужно было равномерно распределить по полю. Известняк (мелкий сероватый порошок, похожий на муку, но с острым, едким запахом, от которого першило в горле) снижал кислотность почвы и делал её более плодородной. Навоз (тёмная, влажная масса с характерным, далеко не самым приятным ароматом) насыщал землю органикой. Скарлетт работала усерднее всех: она носила мешки с известняком и навозом, не обращая внимания на тяжесть и грязь, и рассыпала удобрения по бороздам широкими, размашистыми движениями, словно сеяла зерно. Её тёмно-зелёная кожа блестела от пота, волосы, заплетённые в тугую косу, растрепались и выбились из-под косынки, но она, казалось, не замечала этого. Хобгоблинша вообще оказалась на удивление работящей и выносливой: она могла трудиться часами без перерыва, не жалуясь на усталость, и при этом сохраняла бодрое расположение духа. Сергей и Аня не отставали, хотя и работали в более спокойном темпе: Сергей, с его волчьей силой, легко таскал самые тяжёлые мешки с известняком, а Аня ловко орудовала небольшим совком, равномерно разбрасывая навоз по бороздам.
Другие обитатели нашего небольшого хозяйства были заняты в кузне: Гракх, Ург Варг и Атль Яш-Ха. Я слышал, как из кузни доносится мерный перестук молотов и шипение раскалённого металла, опускаемого в воду. Работа кипела вовсю, и это не могло не радовать.
Работали все, кроме Сил. Кошкодевочка, как обычно, нашла себе занятие поинтереснее. Она игралась с Айроном — энфилдом, которого мы выходили ещё совсем крошечным детёнышем, а теперь он уже значительно подрос и окреп. Ну, им можно, они же ещё совсем физически дети.
Пару раз, когда я отвлекался от своих бесконечных дел и поднимал голову к небу, я замечал, как эти двое забираются на крышу бани. Баня у нас была добротная, срубленная из толстых сосновых брёвен с покатой крышей, крытой дранкой. По торцевой стене, где брёвна выступали наружу сантиметров на десять, кошкодевочка карабкалась с ловкостью, от которой захватывало дух: она цеплялась когтями за малейшие щербины в древесине, подтягивалась на одних руках, а её хвост балансировал в воздухе, словно дополнительная конечность. Айрон следовал за ней, цепляясь когтистыми лапами за те же выступы, и его перепончатые крылья, ещё не до конца окрепшие, хлопали за спиной, помогая удерживать равновесие. На гребне крыши они усаживались рядышком: мелкая, худенькая фигурка Си́л и поджарый, мускулистый подросток-энфилд, чья лисья морда уже начинала приобретать взрослые, более резкие очертания. И однажды, когда ветер дул с востока (от леса, принося запах прелой листвы и далёкого дыма) Айрон впервые попробовал планировать. Он оттолкнулся от конька крыши всеми четырьмя лапами, расправил крылья и прыгнул. Это не было падением, нет: энфилд именно спланировал, прочертив в воздухе неровную дугу метров на десять, прежде чем неуклюже приземлиться на все четыре лапы в мягкую кучу соломы. Сил тогда радостно зааплодировала, хлопая в ладоши, а потом скатилась вниз сама — просто съехав по скату крыши на спине, как с ледяной горки, и приземлившись рядом с ним.
Что касается самой кошкодевочки: да, перемены в ней происходили прямо на глазах, и я, признаться, не сразу их заметил, потому что видел её каждый день. Но однажды, когда она сидела на лавке возле кузни, свесив ноги и болтая ими в воздухе, а я проходил мимо с охапкой дров, мой взгляд упал на её хвост. Хвост, который ещё пару месяцев назад был пушистым, словно беличий, с длинной, чуть вьющейся шерстью, топорщившейся во все стороны, теперь стал совершенно иным. Он был гладким, как полированный обсидиан, с короткой, плотно прилегающей к коже шерстью, которая переливалась в свете закатного солнца глубокими, почти чёрными оттенками, но при этом на сгибах и вдоль позвонков проступали едва заметные, дымчато-черные пятна: точь-в-точь как у взрослого чёрного ягуара. Сам хвост стал длиннее и тоньше, потерял ту детскую пухлость, что была в нём раньше, и теперь двигался иначе: не просто болтался из стороны в сторону, как раньше, а изгибался волнами, плавно и грациозно, словно у неё появился дополнительный контроль над каждым мускулом. Я вспомнил, что читал в одном из трактатов о зверолюдах: у детей фелидов (кэфолков) хвост в младенчестве и раннем детстве покрыт мягким пухом (это называется «ювенильная опушка»), который постепенно сменяется взрослым покровом к началу подросткового периода. У кошачьих подвидов это происходит особенно резко: за какие-то две-три недели хвост полностью линяет, и на смену пушистой детской шёрстке приходит гладкая, атласная шерсть взрослого хищника. Сил вступала в этот самый подростковый возраст: возраст, когда зверолюды начинают обретать свои окончательные черты, и, глядя на неё сейчас, я уже мог представить, какой она станет через несколько лет: высокая, гибкая, с плавными, текучими движениями, с этими её огромными золотистыми глазами и гладким, мускулистым хвостом, который будет двигаться совершенно бесшумно.
