— Поздравляю, — сказал он, и в его голосе, впервые за всё время нашего знакомства, промелькнуло нечто похожее на уважение. — Золотая членская карта — это не просто привилегия. Это знак доверия. Библиотека доверяет вам свои сокровища, и мы ожидаем, что вы отнесётесь к ним с должным почтением.

Я принял карту из его рук, чувствуя, как тёплое золото приятно тяжелит ладонь. Она была чуть больше серебряной, с утолщёнными краями и едва заметной гравировкой на обратной стороне: там был изображён тот же герб, но уже без книги, только перо и дубовые листья, переплетённые в сложный орнамент.

— Благодарю, магистр Квинт, — произнёс я, всё ещё улыбаясь. — Обещаю, что оправдаю это доверие.

Он кивнул, но не стал ничего отвечать. Вместо этого его взгляд снова упал на мои заколки, потом на очки, что пока лежали у меня в грудном кармане, и в его глазах на мгновение вспыхнуло то самое любопытство. Однако он сдержался: лишь едва заметно качнул головой, словно отгоняя ненужные мысли, и вернулся к своему фолианту.

Кивнув магистру-смотрителю на прощание, направился к лестнице.

Их было пять. Пять винтовых лестниц, расходящихся из холла Библиотеки Висячих Садов подобно спицам гигантского колеса. Каждая со своим характером, со своим звериным ликом, выплавленным в металле и вплетённым в саму архитектуру. Грифонья лестница, чьи перила венчали орлиные головы, выкованные из потемневшей от времени бронзы. Драконья — с чешуйчатыми поручнями, что на поворотах переходили в зубастые пасти, держащие в клыках матовые светящиеся сферы. Волчья — с серебристыми набалдашниками в виде оскаленных морд, чьи глаза из голубоватого хрусталя, казалось, следили за каждым, кто ступал на ступени. Львиная — массивная, бронзовая, с тяжёлыми гривами, оплетающими стойки. И наконец, Лисья лестница.

Я ступил на первую ступень. Под ногами глухо загудела сталь: ступени здесь были не каменными, а наборными, из толстых металлических пластин, скреплённых заклёпками с едва заметным бронзовым отливом. Каждая пластина была украшена гравировкой — тонким, уходящим вглубь металла узором из дубовых листьев. Я провёл ладонью по перилам. Бронза отозвалась прохладой, но не мёртвой, а живой: казалось, металл чуть теплел под пальцами, будто узнавая во мне того, кто имеет право здесь находиться. Лисьи головы (их было по одной на каждом повороте, через каждые десять ступеней) взирали на меня с тем же выражением спокойного, чуть ироничного любопытства, что и у Амброзиуса Квинта. Удлинённые морды, острые уши, прижатые к черепу, хитро прищуренные глаза из полированного янтаря. Каждая голова была отлита с такой тщательностью, что можно было различить отдельные волоски в бронзовой шерсти, каждую ниточку усов, каждую складку у основания ушей.

Я поднимался, и шаги мои эхом разносились по всей шахте лестницы. Звук получался странный: не глухой, как можно было ожидать от металла, а гулкий, многослойный, словно я шагал не по пустотелой конструкции, а по натянутой струне огромного музыкального инструмента. Где-то наверху, этажом выше, слышались приглушённые голоса и шелест страниц, но здесь, на лестнице, я был один. Только я, бронзовые лисы и мягкий, струящийся откуда-то сверху свет — не резкий, как от центрального осеннего кристалла Аргониса, а рассеянный, золотисто-медовый, льющийся сквозь невидимые щели в стенах.

На полпути я остановился, чтобы перевести дух. Лестница была крутой, а ступени — неожиданно высокими, словно строители рассчитывали на посетителей ростом повыше меня. Я облокотился на перила и бросил взгляд вниз, в пролёт. Там, в глубине, виднелся холл первого этажа: крошечные, с этого расстояния, фигуры посетителей, снующих между стеллажами, прямоугольные столы со скамьями, за которыми сидели студенты в мантиях Королевской Магической Академии. Отсюда, с высоты, они казались детьми, склонившимися над игрушечными книжками. Их было много — десятка два, не меньше — и все в одинаковых голубых мантиях с серебряной оторочкой по вороту. Первый курс, судя по простым, без вышивки, рукавам и цвету. Второкурсники носили на левом плече вышитую серебром звезду, третьекурсники — две и уже синюю мантию, и так далее. Эти же были без звёзд: совсем ещё новички, четырнадцати-восемнадцатилетние подростки, только-только поступившие в Академию. Они сидели плечом к плечу, локтями задевая друг друга, перешёптывались, хихикали, получали тычки от старшего студента-надзирателя и то и дело отвлекались от книг, чтобы поглазеть по сторонам.

Я усмехнулся. В теории я мог бы оказаться среди них. Впрочем, я был там, где должен был быть. И мой путь сюда, пусть и окольный, привёл меня ровно к той же цели: к знаниям.

Я отвернулся от пролёта и продолжил подъём.

Второй этаж встретил меня тишиной. Не той мёртвой, гнетущей тишиной, что царит в заброшенных склепах, а живой, дышащей, наполненной едва уловимым гулом: словно само здание библиотеки тихо напевало какую-то древнюю, давно забытую мелодию. Я ступил с последней ступени на пол и замер, привыкая к новому пространству.

Зал, открывшийся передо мной, был поистине величествен. Он уходил вперёд и вширь на добрых полсотни шагов. Свет здесь был приглушённым, интимным: его давали не общие люстры, как внизу, а множество отдельных магических светильников, расставленных по столам. Каждый светильник представлял собой небольшой, с кулак размером, шар из матового стекла, покоящийся на бронзовой подставке в виде трёх переплетённых лисьих хвостов. Внутри шара медленно, лениво кружилось золотистое сияние: не пламя, не искра, а именно сияние, чистое и бесплотное, как сгусток утреннего тумана. Оно не дрожало, как дрожит огонь свечи, а плавно перетекало от одного края шара к другому, словно живое.

Столы здесь были круглыми. Массивными, вырезанными из цельных срезов какого-то тёмного, почти чёрного дерева, которое я не смог опознать с первого взгляда. Диаметр каждого — не меньше трёх локтей. Поверхность была отполирована до зеркального блеска и покрыта тонкой, едва заметной сеткой защитных рун: я разглядел их, только когда подошёл поближе и свет упал под нужным углом. Руны были вырезаны с ювелирной точностью и заполнены чем-то серебристым: возможно, тем же металлом, что и моя старая членская карта или старый «Клинок Агнбера Мк. I». Они образовывали замысловатый узор, напоминающий паутину, и, судя по едва уловимому мерцанию, были активны: вероятно, защищали стол от пролитых чернил, воска и прочих случайностей, неизбежных при долгой работе с книгами.

У каждого стола стояло по два кожаных кресла. Не стулья, не табуреты и скамьи, а именно кресла: глубокие, с высокими спинками, обитые тёмно-коричневой, почти шоколадной кожей, которая при ближайшем рассмотрении оказывалась не коровьей и не свиной, а какой-то иной, с более мелкой, едва заметной зернистостью. Подлокотники были отделаны бронзовыми накладками с всё теми же лисьими мотивами, а сиденья проминались под тяжестью тела с тихим, уютным вздохом, словно приглашая сесть и забыть о времени. Я провёл ладонью по обивке одного из них: кожа была прохладной, но не холодной, и невероятно мягкой, будто её только вчера натёрли каким-то особым маслом.

Народу на втором этаже, в этом зале было куда меньше, чем внизу. Я насчитал от силы дюжину человек, разбросанных по Лисьему залу небольшими группами или вовсе в одиночестве. И это были уже не студенты-первогодки, не та шумная, вечно отвлекающаяся молодёжь, что оккупировала прямоугольные столы первого этажа. Здесь сидели взрослые мужчины и женщины (магистры в тёмных мантиях с вышивкой, означавшей их ранг и специализацию), а также несколько студентов старших курсов, чьи лица уже утратили подростковую округлость и обрели ту особую, сосредоточенную резкость, что появляется у людей, годами погружённых в науки.

Один из магистров (сухопарый старик с длинной, совершенно белой бородой, заплетённой в тонкую косицу) сидел за столом в дальнем конце зала и, казалось, не читал, а беседовал с книгой. Его губы беззвучно шевелились, а пальцы, унизанные перстнями с тускло светящимися камнями, чертили в воздухе какие-то знаки. Книга (огромный фолиант в переплёте из потемневшей кожи, с металлическими застёжками) будто отвечала ему едва заметным свечением страниц. Я невольно засмотрелся: вот она, настоящая магия, не та, что с грохотом и вспышками, а тихая, кабинетная, требующая не силы, а терпения и десятилетий практики.