И тогда она ответила.

— Я услышала тебя, князь, — сцепив зубы, спокойно ответила Заря. — До заката.

Повернулась и пошла, не оглядываясь, и чувствуя, как затылок ей упирается злобный взгляд чудина.

Талис глядел вслед норманской подстилке и удивлялся своей ненависти к ней. Он, Талис любил женщин. Красивых — в особенности. И паче — красивых и гордых. Хотел их, хотел от них сыновей. Да просто завалить и овладеть. Эта такая и есть: красивая и гордая. Но ее Талис не хотел. Ни женой, ни наложницей, никем. Талис ее не желал как бабу. Он желал ее убить. Унизить, растерзать, заставить выть от боли и ужаса. Никогда раньше с ним такого не было.

Но ведь женщины раньше никогда не убивали его воинов. Не били стрелами его сыновей. Он, Талис, не сказал ей правды. Ее стрела перебила жилу в руке сына. Рана заживет, но рукой как прежде, ему уже не владеть. И наследником Талиса не быть. Не может калека быть военным вождем.

Надо уходить. Нельзя стоять на открытом месте, когда княгиню поднимут на стену.

Талис повернулся и пошел к своим. Не торопясь, чтобы не подумали, что он боится. Да он и не боялся. Он думал о том, что сделает, когда они все окажутся у него в руках.

Он передумал. Плевать на выкуп! Плевать на гнев Трувора: тот и так им враг. Талис никого не оставит в живых. Никого! А норманского волчонка проткнет мечом на глазах у волчицы. А потом отдаст ее воинам. Они будут брать ее один за другим, один за другим, пока она не сдохнет. А если все-таки не сдохнет, Талис лично загонит копье прямо ей в дырку. Вот подходящая смерть для женщины-росомахи!

Глава тридцатая.

Последний штурм

Пятьдесят три. Считая меня. Ровно столько я смог взять с собой. На большее коней не хватило. Так, чтобы по паре на всадника. Потому что гнать я собирался что было сил, а лошади не люди, не двужильные.

Сказанное Ставом вселяло надежду. Однако я понимал: какой бы крутой не была крепость, а десятикратное превосходство — это очень много. Защитники не могут стоять на стенах круглые сутки. Им нужно спать, есть, просто отдыхать, в конце концов.

Став сбежал, когда латгалы штурмовали мое подворье. Забрал близких и сбежал из города через открытые ворота, которые никто не охранял. Городские ратники попрятались. На стенах они еще могли бы побороться, но не в открытом бою. Но воевода видел: у моей крепости идет бой. Видел и слышал. Моих не застали врасплох и первый штурм они точно отобьют. Даже, если врагов очень много.

После будет труднее. Защитников едва четыре десятка наберется, причем больше половины — новики. Эти гибнут первыми. Хорошо, если после первого штурма останется половина. То есть всего три десятка. Разделим тридцать на три смены и получим десяток. Вдесятером триста с лишним метров периметра не защитишь. Особенно если подготовившиеся к штурму враги гуртом навалятся. Значит при штурмах на стене будут все. И так день за днем. Став сказал: у латгальского вожака сильные воины. Как те, которых мы побили зимой у Елдеты. Такие умеют брать крепости. Если им будут противостоять бойцы, которые не спали двое суток, им стену не удержать.

Нет, я в своих верил. Пару суток они должны и в форсированном режиме выстоять.

Пару суток, не больше. Осталось меньше половины.

Талиса грела мысль, что этот город теперь — его. Весь. Все здесь его. Даже большой корабль, который стоит в сарае на берегу реки. И все немыслимые богатства, которые награбил норман — тоже будут его. С ними он наберет новое войско, много сильнее нынешнего. И плевать ему тогда и на месть варягов! И на мирных вождей плевать! Талис объединит все латгальские племена. Станет великим князем, покорит эстов, ливов, всех! Оттеснит кривичей, заберет словенский Полоцк, на равных сойдется с русами Рюрика или договорится с ним тоже на равных. Великий князь с великим князем. Да, так и будет.

Но за это будущее еще придется сражаться. Талис допускал: у росомахи могут оказаться умные советники, которые уговорят ее не открывать ворота. Это значит, что потребуется новый штурм. Талис не собирался попусту терять людей. У него и так осталось меньше трех сотен. Брать крепости Талису приходилось. Он знал, как подвести к стенам насыпь, сделать таран или построить башни выше здешних, не таких уж высоких стен. Дерева в городе хватало. Скота тоже. Сырые воловьи шкуры и от стрел прикроют и от огня защитят. Но это так, предосторожность. В то, что защитники рискнут пустить в дело горящую смолу, о которой проболталась бешеная баба, Талис не верил. Если полыхнет город, они сгорят вместе с ним.

Я гнал, не жалея коней, и к полудню мы выбрались на дорогу вдоль Великой.

Дорога не ахти, но всяко лучше лесных троп. Мельком подумалось: надо дорожной сетью вплотную заняться. Рим ведь держался не только на легионах, но и на качественных дорогах, позволявших легионам передислоцироваться. Ах, какие у них были дороги! До сих пор держатся. Там, где не разобрали.

Я менял Вороного на заводную и обратно каждый час. Шли на рысях, не останавливаясь. К сожалению, приходилось равняться по последним. У кого-то лошади похуже, а кто-то весит на четверть больше, чем я.

Была мысль: оторваться с десятком самых проворных, но я удержался. Надо сразу вломить ворогам так, чтобы не встали. С десятком не выйдет.

Когда вдали, над вершинами деревьев, показалась моя дозорная башня, я почувствовал, что немного отпустило. Над ней все еще реял флаг с волчьей головой.

— Вечер! — закричали с площади. — Открывай ворота!

Кричал не Талис. Заря запомнила его голос.

— Рано! — крикнула она в ответ. — Солнце еще не село!

— Когда оно сядет, твой дом станет моим!

А вот это уже Талис.

— Добром или силой! Выбирай сейчас!

— Дай мне еще подумать! — крикнула Заря, повернулась к Гуннару. — Мы готовы?

— Нет, — покачал головой тот. — Но лучше не будет. Может и хорошо, если они нападут засветло. Стрелкам проще.

— Как думаешь, на что они надеются? — спросила Заря. — Я даже лестниц не вижу.

— А я вижу, госпожа, — напряженно проговорил Гагара. — Туда глянь.

Заря повернула голову, шлем ограничивал боковой обзор, и посмотрела. И увидела.

Солнце клонилось к верхушкам деревьев, когда мы достигли посада. Первый брошенный взгляд — на корабельный сарай. Тот выглядел нетронутым. Хочется верить, что Любимчик — внутри и в целости.

На пристани было пусто. В посаде тоже. На городских стенах — никого. Наш враг оказался недостаточно предусмотрителен. Или слишком самонадеян. Может и хорошо. Если их действительно столько, сколько сказал Став, то нашей полусотней их не напугать.

А вот ворота закрыть могут.

Если еще не закрыли.

Со мной поравнялся Стег.

— Посмотри туда, княже, — сказал он.

На берегу Великой, у самой воды громоздились коровьи туши. Несколько десятков ободранных коровьих туш. Даже со ста метров можно было разглядеть мириады кружившихся над ними мух. Черные облака мух. И сами туши были усижены так густо, что местами казались черными.

«Столько брошенного мяса, — не понял я. — Зачем?»

А потом понял.

Башни. Вот что увидела Заря. Довольно неказистые, но достаточно высокие, чтобы настилы для стрелков оказались выше стен. Крыша и вся передняя часть их была розовато-серого цвета. Латгалы покрыли дерево сырыми шкурами. Небось еще и вымочили их предварительно. Такие быстро не поджечь, даже облив маслом.

Башни выползли с боков, с улиц, выходящих на площадь. Огромные колеса из толстых деревянных спилов были неуклюжи. Но для ровной поверхности рыночной площади годились.

«Катапульта», — подумала Заря. — Но тут же отбросила мысль. Передние щиты на башне даже с виду толстенные. Еще и кожа.