Все сделали вид, что незнакомы. Вихорек только взглядом встретился с Ябирем, коего Стег поставил старшим. Знаками обмениваться не стали. И без того все ясно.

«Здесь они пропадали, — сказал отец, обозначая на бересте не слишком длинный отрезок санного пути. — Четыре поприща. Три постоялых двора. Может, там их и убили. Но, может, и на пути напали. Потому не расслабляйся. Случайной стрелой и лучшего поранить можно».

Вихорек не спорил. Кто ж спорит с таким отцом, как у него? Но про себя все же посмеивался. Откуда тут возьмутся те, кто его, хольда, воина старшей гриди стрелой достать смогут?

А вот он — сможет. Лук его у седла, в небольшом простом налуче, обшитом оленьей кожей. Зимний лук, такой мороза не боится. А обе тетивы — за пазухой в тепле. Накинуть — пара мгновений. Еще мгновение — стрелу наложить. От одного берега реки до другого — двести-триста шагов. Стрелка углядеть в голом зимнем лесу — проще простого. Нет, кабы тот стрелок был сам Виги, тогда другое дело. Он бы в снегу еще загодя себе нору сделал в правильном месте. Чтоб только встать да бить. И снег бы тоже загодя с веток стряхнул, а птиц к себе приучил, крошек насыпал, чтоб не всполошились. Но то воин, а то тати.

Однако что бы Вихорек не думал об отцовских словах, а исполнять должен. Потому меховой капюшон на голову не накидывал, а только шапку соболью, такую, что ни смотреть, ни слышать не мешала. И хоть головой не вертел, а видел все впереди и вокруг, а сзади велел одному из ратников зырить. Для того и на сани плесковича посадил.

И во дворе волочанском тоже был осторожен. Сел в правильном месте, меч в ножнах с пояса снял и на стол рядом положил, рукоятью к себе. Ножны простые, как раз для такого дела. Но меч — сам по себе меч. И никто прошлым вечером его повадке не удивлялся. Ну хвалится юнец мечом, что тут необычного?

Длинный скучный день между тем заканчивался. Солнце уже коснулось снежных макушек на закате. И как раз вовремя потянуло дымком. Второй ночлег уже близко.

Не он один учуял кров: позади громко заговорили спутники, лошадка, что тянула сани, побежала веселей, и жеребец Вихорька обрадовался и перешел на рысь.

Так, рысью, обогнав сани со спутниками, Вихорек и взошел по тропе на высокий берег, а затем — в распахнутые ворота.

За воротами — двор, расчищенный от снега, и дом гостеприимный, сложенный в лапу из толстых бревен, меж которых торчал черный мох. Добрый дом, на каменных опорах, с двускатной крышей, что закрывала не только сам дом, но и конюшню рядом. Конюшня немаленькая, с десяток лошадей точно поставить можно.

А вот сараи в стороне, отдельно. И хлев. И остальное. И всё — под белыми снежными одеялами.

Угрозы Вихорек не заметил. Хоть в самом дворе снег убран, но на крышах нетронут, и между строениями тоже. И узкие оконца в доме затянуты бычьими пузырями.

Но это так он оценил, по привычке. Если здесь живут те самые тати, то нападут они не сейчас, а ночью, когда гости заснут. Во всяком случае сам Вихорек на их месте действовал так.

Двор был пуст. Других гостей не видно. Хозяев тоже. Две кудлатые псины зашлись лаем, но издали. К жеребцу не сунулись, умные.

В ворота въехали сани. Сидевший на них ратник тут же соскочил, настороженно оглядываясь. Второй тоже вертел головой в поисках подозрительного. Ну, ну. Если бы в доме была засада, этих бы уже положили.

Растворились двери над невысоким крыльцом и в проеме появился бородатый муж поршнях, портах и рубахе с вышивкой. Поверх рубахи — меховая безрукавка, перехваченная поясом, на котором среди прочего наличествовал большой нож в чехле, чтоб никто не усомнился: свободный человек, не холоп.

— Ужин, ночлег! — надменно бросил Вихорек, слезая с коня. Именно слезая, а не стекая, как привычно. — Лови!

И бросил бородачу серебряк, который до хозяина двора не долетел, упал на снег.

Тот нахмурился, но все же наклонился, поднял монету…

И лоб его разгладился.

Монета была римская, полный милисиарий. Этого хватило бы, чтоб заплатить за постой большого поезда, а не единственных саней, четырех коней и пяти человек.

— Коням воды. И зерна принеси. Мои холопы их сами обиходят.

И ничуть не сомневаясь, что все сказанное будет исполнено, демонстративно придерживая левой рукой ножны меча, двинулся в дом. Так, словно он сам был тут хозяином.

Бородач посторонился. Крепкий муж. Покрупней Вихорька. Руки на виду держит, а вот глаза он прячет. Почему?

Вихорек попытался оценить по движению: насколько смерд опасен, но не получилось. Бородач полшага сделал и замер.

Вихорек прошел мимо, оставив его за спиной.

Что тот ударит в спину, Вихорек не опасался. На глазах у плесковских ратней вряд ли рискнет. А рискнет, так у Вихорька под шубой и рубахой из цветной шерсти — кольчуга двойного плетения. Да и шапка у него непростая: сверху соболем крыта, а внутри — шелом железный, прикрытый с изнанки войлоком и шелковой подкладкой. Красивая шапка, высокая, богатая. С виду и не скажешь, что снасть воинская.

Вихорек перешагнул высокий порог и остановился, привыкая к полутьме. Если внутри его ждал враг, то сейчас самое время ударить.

Глава восемнадцатая

Амая

Зря опасался. Никто не напал. Вихорек миновал сени, на показ не обметя сапог, вошел в избу и огляделся.

Просторно для смердьего дома. Тепло. И пахнет хорошо. Едой. Конюшня отделена глухой стеной. Тоже знак: дров здесь не берегут. И дрова сухие, из запасов. Не дымят.

Большая трапезная. Два стола, которые легко можно объединить. И удлинить, добавив доски у стены. Человек тридцать посадить можно. И столько же спать уложить, если потесниться. Узкие окна, по зимнему времени прикрытые пленкой. Печь, как водится, посередке, Балки над ней угольно-черные и потолок тоже подкопчен изрядно. Зато ниже, на стенах из стесанных бревен, копоти нет. Как и на столах-ларях-лавках.

Негустой печной дым втягивался в продух. На печи стоял большой медный котел. В нем булькало. Присматривала за котлом рослая грудастая девка годами самую малость старше Вихорька. Ладная девка. И работящая. Дворни ни здесь, ни снаружи не видать, значит это она все в порядке держит. Вихорьку девка сразу понравилась. Задок круглый и крепкий, как борт драккара. Лепая девка. А раз так — будет его.

На скамье близ божьего угла, в котором белел свежим деревом бородатый уродец, расположились два смерда в вышитых рубахах. Были они бородаты и схожи, что меж собой, что с тем, кто встретил Вихорька. Родня, значит. Смерды в четыре руки разбирались с сетью.

Вихорек стянул с головы шапку. Божку не поклонился: ему ли смердьему идолу кланяться? Хозяевам «добра» тоже не сказал. Зато девке подмигнул. Она и бровью не шевельнула. Гордая?

Вихорек скинул дорогую шубу, аккуратно положив ее на один из ларей, сверху. Рядом, так же аккуратно — шапку и рукавицы, огляделся еще раз, по-хозяйски, и, выбрав, уселся за большой стол на лучшее место: напротив входа.

Братья оставили сеть и уставились на надменного юнца.

Вихорек чуть скривил губы. Взгляды бородачей стали злыми.

Вихорек оскалился и положил ладонь на ножны. Не на рукоять. Он же купчик. Пусть думают, что он думает, что одного только наличия меча довольно, чтобы его боялись.

Это весело: прикидываться щенком. Будто в секрете сидишь, а прямо на тебя разбойнички идут. Не сторожатся, не прячутся. Смелые, уверенные, ждущие, когда беспечный купчишка прямо им в руки придет. Вот он весь такой мягкий, сладкий, прям молоко с медом, барашек глупенький…

А тот, в секрете, под кудрявой овечьей шкуркой, ждет с нетерпением, когда разбойнички подойдут поближе и начнется настоящее веселье.

Представлять Вихорек любил. Изобразить мог любого. Хоть мальца, хоть старуху. Даны это ценили. Кого только не показывали друг другу хирдманы, когда на пиру веселились. Искусный рассказчик не просто слова говорит да древние истории пересказывает. Он сам, если пива вдосталь, такой историей становится: хоть конунгом, хоть асом. Даже кобылой может, если, к примеру, речь о том, как хитрый Локи у великана-строителя жеребца Свадильфари увел. Какой хохот стоял, когда Кёль Длинный изображал, как кобыла-Локи Слейпнира рожает. Даже опорные столбы и те тряслись.