Само собой, я привлеку к делу плесковичей. Уже привлек. Но этого недостаточно. А значит мне надо убедить этих свежепохолопленных двуногих честно и старательно работать на меня. И я это сделаю прямо сейчас.

Тем более инструменты у меня есть. Ровно такие же, какими в моем прошлом будущем принуждают к покорности офисных клерков и прочих экономистов-продажников-менеджеров их рабовладельцы — менеджеры эффективные. Кнут и пряник. Точнее, пряник и кнут.

— Я предлагаю вам жизнь!

Я оглядел моих будущих строителей. Осознают ли они, что полностью в моей власти?

Похоже осознают. И то, что этот «пряник» пока что еще у меня — тоже. Дополнительный рычаг: жизнь большинства из них никогда им и не принадлежала. Она принадлежала роду. Или дружине, что в принципе то же самое. Сейчас она принадлежит мне, но родня-то у них осталась. Родители, братья-сестры, жены, дети. Как они там, без них? Как они здесь — без родовой опоры? Дать им шанс на возвращение — это как морковка для ослика. Только в моем случае у ослика есть шанс заслужить угощение.

— Я предлагаю вам жизнь. А какой будет эта жизнь, зависит от вас, — продолжил я и сделал паузу, чтобы отец Бернар перевел. Не все здесь понимали по-словенски.

Теперь пряник. Большой. Размерном с тележное колесо.

— Тем, кто готов старательно трудиться там, где я укажу, я дам кров, еду и… — Еще одна пауза. На этот раз подольше. — … А еще ряд. На пять лет!

Осознали? Осознали, голубчики. Еще бы! Перейти из рабов, то есть полных обельных, холопов в работников по договору — это мечта. И я сейчас машу этой мечтой перед их мрачными мордами. Ишь ты! А морды уже не такие мрачные. Большинство уже не в землю пялиться, а на меня. С надеждой. «Скажи, что ты не пошутил, зверюга нурманская?»

Нет, не пошутил.

— Через пять лет те, за кем не будет вины, станут свободны! После этого они смогут вернуться домой или отправиться, куда пожелают, или заключить со мной новый ряд. Если пожелают.

Ишь как оживились. А ведь это еще не все.

— Те, кто будет трудиться усердней прочих, получат по десятой доле марки серебром!

Перегнул. Слишком хорошо, чтобы мне поверили. Но это поправимо. Потому что кнут у меня тоже имеется.

— Тех, кто работать на меня не пожелает, я неволить не стану… — Я сделал паузу для перевода. — Тех я продам. На юг. Там жарко, на юге, а непривычные к жаре мрут слишком быстро, оттого южанам всегда нужна челядь. Им нужны гребцы на их большие корабли, нужны рабы на рудники и каменоломни. Сильные мужчины. Такие, как вы.

Вот так. Даже похвалил.

— Сильные нужны всем, строптивые — нет. Я мог бы и сам сделать строптивых покорными. Мои воины, — кивок на хускарлов за спиной, — умеют это очень хорошо. Но мне нужно строить, а не учить покорности. Потому возиться с ними я не буду. Пусть их воспитанием займутся южане. Они умеют. Вспомните, как обходятся со скотом. С жеребцом, бычком или хряком. Это просто. Потомства от такого скота не будет, но в каменоломни отправляют камень бить, а не размножаться.

Так себе перспектива. Но смирились не все. Вон у некоторых глаза от гнева так и горят. Эти — проблемные. С ними — отдельно.

— Я теперь спрошу: есть ли среди вас такие, кто не хочет ни моим работником стать, ни расстаться с яичками? Есть такие? Выйдите, не бойтесь! За честность я наказывать не стану.

К моему удивлению вышло всего четверо. Ну, тем проще.

— Хорошо. Тот из вас, за кого заплатят выкуп в двадцать марок серебром, получит свободу? Есть такие?

Молчат. И вот это уже не удивительно. Тех, за кого могли заплатить четыре кило серебра, здесь нет и в принципе быть не может.

— У вашей родни нет серебра и у вас тоже, — посочувствовал я. — Это плохо. Вы любите свободу, — я одобрительно кивнул. — Это хорошо. Для воинов. Но вы больше не воины. Вы холопы, которые считают себя воинами. И это плохо для нас всех. Почему? Потому что вы не станете ждать пять лет. Вы попробуете бежать раньше. Хотите знать, что будет потом?

Вышедшая четверка молчала. Но им было интересно. Всем было интересно.

— Потом вас поймают, — сообщил я. — И тогда мне придется беглецов наказать. Я ведь не хочу, чтобы другие глупцы тоже попытались сбежать. И потому все увидят, что мы делаем с беглыми рабами. И после этого даже самые храбрые и свободолюбивые перестанут думать о побеге. Но не хочу тратить время на поиски и наказание. И позабочусь об этом прямо сейчас. Стюрмир, покажи им свой нож.

Дан вразвалочку подошел к четверке, ухмыльнулся неприятно и продемонстрировал вынутый из чехла нож.

— Этим ножом вам сейчас перережут сухожилия на правой ноге, — пояснил я. — Вы сможете ходить и работать, пусть и не так хорошо, как раньше, но бегать уже нет.

Эсты переглянулись. Потом один из них, вероятно, старший, а может просто знавший словенский, рискнул и напомнил:

— Княже, ты обещал не наказывать!

— Так это и не наказание, — возразил я. — Это необходимость. Допустим, кто-то из вас сбежит, когда наступят холода. И замерзнет. Я не хочу терять работника.

Если кто-то подумал, что я поступаю нечестно, то он прав. В оправдание могу сказать, что это действительно необходимость. И резать никого не будут. Во всяком случае сейчас.

Но они-то об этом не знают.

— Мы не сбежим, — угрюмо сказал пленный. — Мы готовы поклясться.

— Что ж, это можно, — согласился я. — Вы четверо родня, я угадал?

— Да, господин.

Вид Стюрмира и его ножа неплохо побуждает быть вежливым.

— Вы готовы поклясться, что не побежите и будете работать, где вам велено?

— Да, господин.

Четверка снова переглянулась.

— Хорошо. Стюрмир, спрячь пока нож. Вы поклянетесь. Но этого недостаточно. Все знают: со своими богами всегда можно договориться, если клятва дана чужаку. Поэтому я сделаю еще кое-что.

И снова умолк. Пусть поразмыслят, подключат воображение. Для таких, как эти, есть вещи пострашнее боли. Например, ожидание.

— Вас разделят, — сообщил я. — И даже не станут слишком внимательно следить. И… — Еще одна пауза: — Если кто-то из вас попытается сбежать, у него даже может получиться. И тогда умрут не четверо, а только трое. И умирать они будут до-олго. И похоронены будут не по обычаю: их тела выбросят в болото, чтобы их безумные души были навечно привязаны к этому миру. Возможно они даже решат отомстить тому, четвертому. Но это меня не печалит. Печалит то, что такое наказание обойдется мне дорого. Восемьдесят марок серебром — вот то, что я потеряю. Но прямо сейчас, перед лицом богов, я даю слово, что так будет. А мое слово дороже серебра. Я говорю: вы четверо теперь — как один. Если кто-то из вас будет плохо работать, отвечать тоже всем четверым. И, — Я перевел взгляд со свободолюбивой четверки на остальных: — Это касается всех. За беглого ответит его родня, а если нет родни, то дружки или просто соседи. Сбежал один — накажу троих. В том мое слово!

Я сделал знак рукой, чтобы четверка вернулась к остальным.

Вот теперь кнут и пряник распределены пропорционально.

— Скоро мой брат уходит из Плескова, — сообщил я. — Если кому-то не понравились мои условия, мой брат заберет их с собой, чтобы продать ромеям.

Вранье, конечно. Медвежонок пойдет к Селунду. Но откуда им знать? А теперь немного правды. Правильно мотивирующей.

— Я получу свое серебро, а вы будете жить там, где зима намного теплее, чем здесь. И не обязательно вас охолостят. Гребцам на галерах обычно хозяйство не трогают. Им даже вино иногда дают. Перед боем. Чтобы гребли веселей и не боялись, что цепи утянут их на дно, если галеру потопят.

Подождал, пока отец Бернар переведет мои слова для тех, кто не понял. Дал еще пару минут на размышление, и только потом предложил:

— Кто хочет плыть на юг, выходите!

Никто не вышел.

Глава десятая

Княжья работа

Стройка началась с разрушения. Разобрали стены княжьего двора. Бревна пустили на хозяйственные постройки: новую казарму, расширение конюшни и тому подобное. Общее руководство я поручил Гуннару, организацию пищевого довольствия — Заре, которая получила в распоряжение десяток брата: гонять дворню. На берегу Великой, повыше, там, где в разлив не доставала вода, мои хирдманы (лично, кому такое доверишь?) собирали корабельные сараи. Запас годной древесины в городе Плескове стремительно уменьшался. Еще более интенсивная деятельность кипела вокруг кораблей, на которых Свартхевди собирался отбыть на Селунд. Как по мне, они и без того были в отличном состоянии и в Селунде им стопроцентно пройдут предзимнюю подготовку. Но возиться с кораблями — это была скандинавская любовь номер шесть. Пятым были женщины, четвертым — страсть к перемене мест, третьим подраться, а первое и второе делили между собой пиры и соревнования. Последние два увлечения прекрасно сочетались. Техобслуживания на суше избежал только Любимчик Ветра, потому что ему после визита к незаконной чудинской фактории, местоположение которой нам сдали эсты, предстояло какое-то время патрулировать оба озера. Таков был договор с плесковскими.