— Двадцать мер — до осени давал, верно, — подтвердил боярин. — А про первые двадцать уговор был — до весны. И тому есть свидетели. А что рожь у тебя не уродилась, что мне за дело?

Люди Говена загудели. Но на этот раз тихонько. Никому плетей не хотелось.

— Совсем не уродилась? — уточнила Заря.

— Все как есть померзло, — вздохнул огнищанин. — И двух мер не набралось. Оттого и снова брать пришлось. Чтоб распахать да засеять.

— И много ли ржи посеял?

— Тридцать две меры, госпожа. Те двадцать, и что с зимы осталось. Рыбка нынче хорошо бралась, на ней выжили.

— А с осеннего урожая долг отдать сможешь? — спросила Заря.

— Осенью смогу. Огнище у меня новое, тот год с братом расчистили. Сам-семь возьму, а то и поболе.

— Ишь, разохотился! — вмешался боярин. — Долг на тебе. Пока не отдашь, все твое — мое!

Зря он влез. За недавнее вежество Заря его почти простила. И вот опять.

— Тебе, Говен, вижу мой суд и не нужен, — спокойно проговорила Заря. — Уже сам должника своего осудил и откуп назначил. Может я пойду тогда? — Заря упруго поднялась с места. — А за князя теперь ты у нас будешь?

Заря ждала, что боярин опять сдаст назад и повинится, но он, похоже, обманулся ее мягким тоном и уступать не стал.

— Так по Правде, княгиня! — твердо заявил он. — Что по нашей, что по вашей. Брал в долг — верни. Не можешь — отработай. На том стоим, тем град наш Плесков держится! И муж твой граду нашему клялся, что против обычаев не пойдет! А коли пойдет — то не быть тому ряду!

И подбоченился.

Заря сдержалась, хоть и не просто это было.

Как бы поступил сейчас муж, будь он на ее месте? Наказать боярина? Но за что? В договоре, который заключил Ульф с Плесковым и впрямь упоминалось, что судить плесковичей он будет по их Правде. И судится Говен не с варягом, не с воином Севера, даже не с чудином каким-нибудь, а с таким же плесковичем. Так что он в своем праве. Да и что Заре этот глупый смерд?

Смущал ее только дед с гуслями. Этот зачем здесь? Заре больше не казалось, что он — с Клестом. Просто рядом с ним постоял. Сейчас на него даже не глянул. А вот с Говена глаз не сводил.

А Говен… Говен взирал на Зарю надменно, задравши бороду. Боярин, парша ему в гриву. Да какой это боярин? Бояре — верные княжьи люди, старшая гридь, а этот — смерд. Купчик разожравшийся, наглый. Уверен ведь, что по его выйдет. За такое непременно надо наказать.

Думай, княгиня!

И тут Заря вспомнила, как рассказывал ей муж о своем недавнем споре с боярами по долгу. И как там едва до большой крови не дошло. Не понравилось люду плесковскому, когда муж с их боярина свое стребовал. А ведь и тут похоже. Тоже долг, который надо вернуть. Чуялось: не просто все, ой не просто.

Значит надо взвешивать каждое сказанное слово, примеряя: полезно оно им или во вред?

Мутное дело выходит. Одно ясно: Говен ей не друг. И огнищанина с семьей заложным отдать ему никак нельзя. Такое решение людям силу Говена покажет. Да и не по Правде выйдет. Потому что содеянное Говеном — это подлость. Перехитрил боярин огнищанина. А Правда — она ведь Перунова. То есть простая, без хитростей. Как удар молнии.

Но видит ли кто подлость боярина, кроме нее? Не похоже.

Значит что?

Значит сначала надо замысел боярина плесковичам показать. Иным торгашам обман сей, может, и по нраву придется, но большинству — вряд ли. Не любят свободные смерды, когда их обманом в кабалу берут.

Заря опустилась в кресло, спросила мирным тоном:

— А скажи-ка мне, Говен, почему ты второй раз дал Клесту в долг, когда уже знал, что он не сможет вернуть первый?

— Так добрый я! — развел руками боярин, явно передразнивая Зарю. — Когда просят меня, не могу отказать. Да и не знал я тогда, что у него урожай пропал. Только потом понял: не сможет мне Клест долг вернуть. Вот и пришел к князю («князю» он голосом выделил: к нему, не к тебе) за судом справедливым.

— То есть, когда давал двадцать мер, думал, что у него еще сорок есть? — уточнила Заря.

— Получается так, — согласился Говен. — Не сообразил сразу, что ежели он у меня двадцать берет, то сорок моих в закромах держать не станет.

— А сообразил бы — не дал?

— Получается так, — покивал боярин. — Но ведь дал. Ряд уложен.

— И ряд у вас такой, что взявши двадцать мер, Клест тебе сорок с урожая отдаст? — будто бы рассеянно проговорила Заря, вертя в руках четыре жеребья: то складывая их попарно, то разделяя. Совпадали половинки в точности. Никаких сомнений в подлинности.

— Такой вот ряд у нас был, — подтвердил Говен.

— Верно он говорит, Клест?

— Точно так, госпожа. С урожая сорок мер за двадцать. Но как же?..

— Помолчи! — оборвала его Заря. — Говен, так и было? С урожая сорок за двадцать?

— Истинно так, княгиня. Волох то знает.

— И первый ваш ряд таким же был? — уточнила Заря. — С урожая сорок за твоих двадцать? Всего восемьдесят.

— Опять верно, княгиня!

— Клест?

— Да, госпожа. Но…

— Помолчи, смерд! Слышали ли люди плесковские сказанное ими обоими?

Народ загудел. Заре подумалось: словно волн морских ропот. И то: собралось на площади немало людей, сотни три, а, может, и четыре.

— Хорошо! — Заря повысила голос. — Я выслушала сутяжников и приговор мой таков… — Она умолкла и молчала до тех пор, пока на площади не стало совсем тихо:

— Требование Говена признать справедливым! — Она сделала шаг и подняла руку, пресекая шум. — И выполнить ряд меж ним и огнищанином в точности.

Глава двадцать шестая

Княжий суд (продолжение)

— … Выполнить уговор в точности. Слово в слово! — торжественно произнесла Заря. — А именно: отдать Клесту старшине Говену все сполна, все восемьдесят мер ржи! С урожая.

Выражение довольства сползло с лица боярина, сменившись удивлением:

— Так у него же урожая! Не уродилось!

— Нет, — согласилась уже Заря. — Но будет. Вот соберет по осени урожай и отдаст. А не отдаст, тогда снова его судить буду. И строго! Ты слышишь меня, огнищанин! Согласен ли?

— Слышу, госпожа! Ой как я согласен! — радостно воскликнул Клест. — Все, все отдам, до зернышка!

— Я не согласен! — закричал Говен. — Он мне с нынешнего урожая отдать должен! С озимых! Таков уговор! Отдай мне мое, Клест! Или похолоплю тебя сей день!

И пристяжь боярская тоже завопила, поддерживая хозяина.

Ну наконец-то!

Знак Боричу, рев рога.

— Вилмар, Тюрнир! — произнесла Заря в наступившей тишине, — Возьмите смерда Говена и приволоките сюда! Вилд, Влиск! Запомните всех, кто вопит! Велите ратням городским сыскать и наказать!

Может у кого-то из людей Говена и была мысль защитить боярина, то она пропала, когда за дело взялись братья Варгдропи.

Между двух здоровенных свеев Говен выглядел подростком, весьма упитанным подростком. Братья вскинули его на помост, вспрыгнули сами, с треском уронили боярина на колени.

Народ на площади зароптал. Но умеренно. Будь на месте огнищанина кто-то чужой, небось, уже в било бы кто-то лупил, на вече созывая.

Говен что-то верещал, но Заря дала знак Тюрниру, тот взял боярина за горлышко и слегка придавил.

— Ты уже все сказал, смерд, — сказала ему Заря. — Вилмар, если от откроет рот, заткнешь его собственными зубами.

— Да, Трувордоттир.

Заря подняла руку. Площадь немного притихла.

— Знаете, почему этот опарыш, которого вы, люди плесковские старейшиной избрали, занял вашему огнищанину еще двадцать мер? — спросила Заря. — Да потому что хотел, чтобы тот новое огнище ими засеял. Да постарался как следует, потому что — свое себе сеял. И на то уповал Говен, что как засеет ваш Клест поле, — она старательно упирала на это, «ваш»: — … Так за старый долг и поле засеянное можно забрать вместе с будущим урожаем, и его самого похолопить. Хитер, верно?