Я поднял левую руку ладонью к толпе, требуя тишины.

И она наступила.

— Слушайте меня, люди плесковские! — Я поднял Слезу повыше. — Вот этот меч мне подарил князь Рюрик! Крови этот клинок пролил больше, чем наберется во всех вас! Кто забыл, напомню: мы — люди Севера! У нас так: кто прошел против своего конунга, умирает долго и страшно! Но мои воины не зря называют добрым! Я не стану мучить бунтовщиков. Мои воины убьют их быстро! Те, кто верен мне, своему князю, сейчас пойдут по домам! Остальные бунтовшики и потому умрут! Ну!

Толпа осталась на месте.

Что нам теперь, рубить всех? Вот делать мне больше нечего, как число своих данников сокращать.

— Став! — рявкнул я. — Видно я плохо говорю по-словенски! Объясни, воевода, этим горлопанам, что я сказал!

— А ну разошлись! — заорал Став, чей голос был, пожалуй, погромче моего. — Бегите, дурни! Сейчас нурманы всех вас поубивают! Курнява! Чего молчишь? Тебя ж первого зарежут!

— Уходите, люди добрые! — гнусаво завопил Курнява. — Всех убьют звери-нурманы!

— За «зверей» с тебя вира, боярин, — сказал я, спрыгивая с саней, потому что предложение сработало. Рассосалась толпа. Осталось человек десять, но те держались на приличной дистанции.

Вот и ладушки.

Подворье боярина на посаде оказалось раза в четыре обширней, чем в городе. И во столько же раз грязнее.

Челядь боярская сбилась в кучу у крыльца.

— Зерно, — напомнил я боярину.

Тот с великой неохотой, но поманил какого-то мужика и отдал распоряжение.

Зерно. Рожь. И его тут не одна тонна.

Здоровенная ямища выкопанная прямо в земле. А уже над ней выстроен сараишко примерно пять на пять метров.

Интересно, какие площади можно засеять тем, что останется?

Понятия не имею. Я не агроном. Вот сколько такого зерна требуется для того, чтобы прокормить две сотни воев, я знаю. И что рожь — тоже хорошо. Она подороже овса, а в зачет пойдет по общему весу. Еще двадцать пудов накину «за обиду». Обещал же. А словно надо держать.

Глава двадцать первая

Правда плесковская, варяжская и датская

Инцидент все-таки имел продолжение. Нет, вече не собирали. Сначала ко мне заявились выборные. С претензиями. И не по поводу отнятого зерна, с этим все ровно, а из-за боярского носа. Мол, кровь пролита, за сие положена вира. Кто ответит?

— Я отвечу, — пообещал им. — Собирайте старшину, приходите ко мне в терем. Там и поговорим.

Собрались. Расселись. Морды важные. По сторонам поглядывают, имущество на стенах оценивают. А оно есть, имущество. И оружие и ковры и даже гобелен небольшой, метров на пять квадратных, где мутанты с палками верхом на мутантах без рогов травят мутантов с рогами. Ну да здесь и такого искусства отродясь не видывали. Хотя серебряные блюда с чеканкой плесковских богатеев впечатлили куда больше. Аж глазенки замаслились. Небось, уже прикидывают, как меня штрафовать станут.

Заря заглянула. Жестом показала: угощение нести?

Мотнул головой. Не заслужили они моего угощения.

Я неторопливо прошел к своему деревянному трону. Уселся. Оглядел всех, а потом спросил вежливо:

— Скажите мне, бояре, как по обычаю следует поступать с пойманным вором?

Переглянулись, пошептались, потом за всех ответил боярин Милслав.

— Первым делом — краденое вернуть. — степенно произнес боярин. — Потом виру назначить. Но это уж от того зависит, кто таков сам, какие убытки обокраденный понес, тут поглядеть надо.

— А если не отдает украденное? — спросил я.

— Тогда в яму его, пока родня не выкупит. Или похолопить.

— Ты не понял, боярин, — мягко произнес я. — Не «не может», а «не хочет».

— Как это — не хочет?

Снова не понял меня боярин. Он, вроде, из нашей партии, этот Милслав. Хотя сейчас трудно понять, кто за кого. Скорей они все — за себя. Ну может кроме Става. Да и то не факт.

— А вот так, боярин Милслав. Взял чужое и не отдает. Глумится: когда захочу, тогда и отдам.

Переглядываются. Что-то мне подсказывает: многие и сами не раз так делали. Зачем отдавать долги, которые если не отдашь, ничего тебе не будет, кроме приварка? Даже, если богов в свидетели брали, тоже не критично. От бога откупиться дешевле, чем от человека.

— Так князья поступают! — влез другой боярин, Говен. Который, насколько я помню, эстский подпевала. — У нас такого быть не может!

— А если все-таки случится? — настаивал я. — Как тогда с вором обойтись? Если увещевания не помогают?

— Что украл — отдай, — твердо произнес Милслав. — Добром не хочет, так силой отнять! — И не удержался, спросил: — К чему эти вопросы, княже? Мы здесь не за тем собрались, чтоб каких-то воров обсуждать. Ты лучше спроси, что за пролитую кровь по нашим обычаям полагается?

Неправильную интонацию он выбрал.

— Ты, Милслав, забылся, похоже, — произнес я строго. — Указывать мне в моем собственном доме, что говорить, а что нет, не может никто, если не хочет прежде времени уйти, как у вас говорят, за Кромку. Но ты мне по нраву, боярин, потому по-первости прощаю. И даже отвечу. Вон туда погляди — я указал на Курняву.

Из-за синяков под глазами, распухшего носа, а особенно из-за желания выглядеть надменно, Курнява был очень похож на неведомого здесь индюка. Однако встречаться со мной взглядом не пожелал. Изучал воинскую утварь на стенах.

— Вот о ком я тебя спрашивал, боярин. Как мне следовало поступить по вашему уставу с тем, что меня обокрал, а когда я пришел за краденым, то отдавать не желал, а еще и глумился? По нашим законам я бы его просто убил, а все, что его — вирой забрал. Но я теперь ваш князь и хочу быть справедлив и по вашему тоже. Благодарю тебя, что пояснил ваши обычаи. Теперь я знаю, что они тоже не нарушены. Убивать нельзя, да, но если вор не отдает добром, то его можно принудить. Я и принудил. И если с этим все, то давайте, говорите, что еще у вас ко мне есть?

— Ничего не все! И ничего я не крал! — загнусил Курнява. — Это другое! Люд плесковский! Что ж делается? В краже меня облыжно винят! Кровь пролили! Защитите!

— Рот закрыл! — перебил я Курняву. — Не с тобой говорю, с уважаемыми людьми!

— Скажи нам, князь, почему ты его вором зовешь? — вмешался Милслав. — Мы Курняву давно знаем. На замечен он в воровстве. Вот и он говорит, что не крал. Что другое это. Обоснуй свои слова.

— Другое, значит. Ладно.

Я подавил желание послать умника подальше. Досчитал до десяти. Напомнил себе: этот на нашей стороне. На выборах за меня голосовал.

Но бодаться с Курнявой — это для меня умаление чести и достоинства. Так что зайдем с другой стороны.

— Скажите мне, бояре, кто из вас артелям на промысел ссужает?

Запереглядывались. Ссужали все, я даже не сомневаюсь. Но после непродолжительного молчания признались только трое. Милслав, Жировит и Подбран.

Все трое, вроде, тоже из нашей партии. Ну тем проще.

— А скажите мне, бояре, что будет, если артель впустую сходила? Можно долг не возвращать?

— Если долг — то нельзя, — опять ответил за всех Милслав. — А если долей вложились, но надо смотреть, почему добыча не удалась. Тут как с купечеством. Если взаймы взял, отдай. Если долей вошел, то как боги решат.

— И за что вы тогда мне пеняете? — Я оглядел плесковское боярство. — Я с Курнявой в долю не входил. У нас с ним ряд был и я свое выполнил. А он — нет. Раз нет, то, выходит, должен мне Курнява?

Молчат. Даже Став молчит. Ну да, они ж родичи. А у меня тут родни нет. Зато есть хирд.

— Должен мне был Курнява. А долг отдавать не хотел? Не хотел. Вот тысяцкий тому видок. Верно, Став? Слышал, как смеялся надо мной Курнява. Говорил: когда захочу, тогда и отдам. Так было, Курнява?

— Ничего не так! — завопил боярин. — Ты мне торговлю порушил! Я в своем праве!

Я посмотрел на Става. Тот молчал. Глазки потупил. Стыдно, да?