Сумерки углубили тени, исказили их: вроде дерево стоит, елочка маленькая, а кажется — девица в тулупчике, заячьим мехом отделанном. Или словно парень ждет, на пне сидит.

Не Богдан ли там, в шаге от тропы, за еловыми ветками? Прячется, смотрит, выжидает…

— Что… что это было? — спросила Кася, вглядываясь в тенистую глубину.

— Морок, — отозвался колдун. — Играет с тобой кто-то, зовет. Не ходи, не надо, — он тронул ее за плечо. — Ничего хорошего там нет.

Утром снова приехал Вейко.

Было еще темно, рассвет только-только зарумянился. Хрупкие сумерки таяли, над лесом висела серебряная луна. Кася, которая только закончила расчищать дорогу от крыльца до бани, не сразу поняла, что звон бубенцов и тихое лошадиное ржание — не морок, а явь, испугалась, ошатнулась.

Спала она плохо — маялась думами, решение принимала. Оно зрело в ней, острое, как льдинка, и злое, и к концу ночи вызрело. Потому Кася и выскочила затемно работать, чтобы руки размять и смириться.

— О, Кутжа! — Вейко перетаптывался у саней и улыбался во весь рот. — Что, малец, жив-здоров?

— И тебе не хворать, дядька Вейко! — отозвалась Кася-Кутжа, стараясь говорить по-мальчишески, грубовато и низко.

— Гоняет тебя наставничек? С утра самого с метлой и лопатой?

— А что бы не поработать-то? — Кася поправила шапку на голове. — Вон, завалило как! Вы, пока ехали, сами все видели.

— Видел, — кивнул Вейко.

Касе хотелось спросить, как там Касимира, оправилась ли? Не пострадал ли еще кто? Не поползли ли по округе слухи про упыря-кровопийцу, бродящего в ночи неприкаянно? И про мертвеца замороженного тоже спросить хотелось: что с ним стало? Нашли ли виновного? Или решили, что сам по пьяному делу в сугрубе заснул и замерз?

Вейко молчал, перетаптывался, поскрипывал снег под его ногами.

— Как там Касенька? — все же выдохнула Кася, делая вид, что любопытствует так, походя, из вежливости.

Собственное имя, когда называешь им другую, горчило на языке.

— Касенька? А, Касимирка наша! — не сразу понял Вейко. — Ладно, ладно. Спит только все время, а когда не спит — лежит в постели, мерзнет.

— Ты потому за наставником приехал? Для Касимиры?

— А, нет! — Вейко махнул рукой.

Он резко замолк, переступил с ноги на ногу и поежился. Подмерзал, значит, несмотря на теплый тулуп и меховую шапку. Но Кася не торопилась приглашать его в дом.

Пусть Тонда сам разбирается.

— А ты с нами сегодня, Кутжа? — спросил Вейко.

— Нет! — Кася снова взялась за лопату. — Дел много. Вон, даже за водой не пройти. Откапываю.

Вейко одобрительно хохотнул. Он смотрел, как Кутжа-Кася ловко раскидывает снег в стороны, пробираясь к полынье, приминая снег, чтобы не осыпался. Предлагать помощь возница не спешил.

— Так ты ученик или слуга нашему колдуну? — спросил Вейко, когда Кася поравнялась с ним.

— Одно другому не мешает, — ответила она с шумным вздохом.

От работы дыхание сбилось, голова под шапкой вспотела, да и по спине тоже пот стекал, рубаха липла к коже.

— Что ж тебя, такого работящего, родители в ученичество отпустили?

— А нет у меня папки с мамкой, — соврала Кася. — А в теткином доме лишний рот держать не стали.

— Сирота, значит… — пробормотал Вейко.

— Сирота, — отозвалась Кася, сама удивляясь тому, как легко дается ей вранье.

Вейко достал откуда-то маленькую трубку-люлечку, поджег — запахло курительным зельем, поплыл сизый дымок по воздуху.

— А мамка с папкой что? — спросил он.

— Умерли, — пожала Кася плечами. — Отца волк задрал, матушку грудная жаба задушила. Я маленький был, едва помню их.

— А откуда ты, напомни?

Кася подняла взгляд — Вейко щурился и улыбался.

Ишь, успокоиться не может, выпытывает, прощупывает!

Хотя что бы ему не прощупывать, любопытно же, откуда у знахаря ученик взялся, которого еще недавно не было! Кася сама бы выведывала, будь она на месте Вейко.

Она так и не нашлась, что ответить, хотя подумала — не отшутиться ли, не сказаться княжичем-королевичем, потерянным в младенчестве.

Тонда вышел из избы, в руках у него был дымящийся горшок — видать, хотел гостю в бане отнести. Вчера вечером они Мстишу проверяли, тот спал так глубоко, что казался мертвым, не добудиться было. Тонда только посмотрел по-своему, по-колдовскому, все ли заживает на шкуре Волчка, и они ушли, оставив хлеб и ягодный отвар с медом.

— А вот и Тонда наш! — обрадовался Вейко.

Колдун растерялся и застыл.

Недоверчиво наклонил голову, отдал горшок подбежавшей Касе и кивнул, мол, иди в дом.

Кася послушалась, но, спрятавшись в сенях, осталась подслушивать.

— Что там? — спросил Тонда.

— Так ты ж сам просил после Водокрещей за тобой приехать, — ответил Вейко.

— Да? — голос колдуна звучал удивленно. — Точно! — воскликнул он. — Совсем из головы вылетело!

Вейко добродушно рассмеялся:

— Да вот я тоже едва вспомнил, какой нынче день, испугался, что пропустил, что ругаться будешь… О, а это что? Ты псинку завел?

— Да вот, прибилась…

Кася удивилась, но вспомнила: Демьян в обличии пса черного бегал.

— Ну, хорошо, — сказал Вейко. — Ученика взял, пса приблудного… А я боялся, что совсем задичаешь, знахарь, в одиночестве-то.

Колдун ничего не ответил. Послышался стук, с которым стряхивали снег с подошв на крыльце, и Кася нырнула в избу, поставила горшок на стол, села рядом.

Хлопнула дверь с коротким морозным вздохом. Вошел Тонда, взял мешок, накинул свои шкуры.

— Надо ехать, Катаржина.

— Надо — так надо, — ответила она, не поднимая взгляда.

Смотрела на свои руки, покрасневшие от холода.

— Отнеси еду гостю, присмотри за ним. Соберусь пока.

— Ладно, — ответила Кася.

А сердце сжалось, будто чуяло что-то. Будто подступала беда.

— Что-то ты грустная. Случилось что?

Кася пожала плечами.

— Ничего, — сказала она.

И посмотрела на Тонду. Тот не улыбался, но глаза были теплыми.

Вот был бы у Каси старший брат — так бы на нее смотрел!

— Страшно мне, — сказала Кася. — Все с ног на голову перевернулось. И потом…

Она проглотила горьковатую, вязкую слюну, укусила щеку изнутри, метнулась взглядом в тот угол, где под подстилочкой ее лежал нож, похожий на рыбку.

— Может, с нами поедешь?

— Нет, — сказала Кася и посмотрела ему в глаза. — Я тут… дело не закончила.

Тонда понял, медленно выдохнул.

Снова потянуло морозом — это открылась дверь с улицы в сени.

— Долго там, хозяин? — выкрикнул Вейко, и Тонда откликнулся:

— Сейчас! Иду уже!

— Хорошо все будет, — сказала Кася. — И у меня Демьян есть. Ты не можешь — мы сможем.

— Нет, не поеду я никуда! — сказал Тонда зло и сел на лавку.

Кася вспыхнула.

— Я эту судьбу себе сама выпряла! — прошипела она колдуну в лицо и тот отшатнулся в испуге. — Может, дура, но сама на себя взяла дело — и сделаю его!

Тонда покачал головой. Глаза у него были напуганно-грустные.

И правда, как старший брат, переживает.

— Хорошо, — сказал он, наконец, и встал. Потянулся за меховой шапкой, надел ее на кудри. — Давай, Катаржина. За хозяйку остаешься.

И ушел.

Кася посидела немного, покачалась из стороны в сторону, подумала о своем. На душе не кошки — черти выли, тошно было и паскудно. Когда в дверь заскреблось, заскулило, затявкало — тогда встала, подхватив горшок с еще теплой кашей, и пошла к бане. Демьян, черный пес, почему-то маленький, с пушистыми по-зимнему штанишками, вился вокруг, смотрел не по-песьи умными глазами, дышал, вывалив розовый, с темными пятнами язык, но говорить то ли не хотел, то ли ждал чего.

Мстиша лежал на широкой лавке, закутанный в одеяла, и будто бы за ночь даже не повернулся. Кася подошла к нему поближе: в банном сумраке лицо князя казалось бледным, восковым, как у мертвеца. Но он был жив: подрагивали ресницы, с тихим свистом вырывалось из груди дыхание, рот сонно приоткрылся, показав белые зубы, ровные, крупные.