Лебедь-Смерть подплыла ближе к мосткам.

— Чего ждешь? — спросила она и вытянула крыло, как руку — давай, мол, косы сюда.

Кася опустилась на колени, вытащила из запазухи волосы, протянула их птице. Та изогнула шею, ткнулась клювом в косы, будто понюхала, отстранилась.

— Ишь, — сказала она. — Не пожадничала. Молодец, Катаржина. Осталось их спрясть. Ты прясть умеешь?

— Умею, — ответила Кася удивленно.

— Вот и спрядешь. Да не бойся ты, не нужно в воду опять прыгать. Иди в дом и спать ложись, я во сне тебя к себе заберу.

Лебедица осторожно взяла Касины косы в клюв, махнула крыльями — поднялся холодный ветер, ледяные брызги во все стороны полетели. Кася зажмурилась, отшатнулась, а когда открыла глаза — не было рядом никого.

Она нащупала запазухой гребень, вытащила его и бросила в темную воду.

I

Три ночи Кася работала на Смерть. Три ночи она забиралась на полати, закрывала глаза — и оказывалась в горнице среди теней. Три ночи Кася садилась за прялку — прялка была новая, некрашеная, пахла свежесрубленной елью. Касины волосы лежали на гребне лопаски, спутанные в ком, потускневшие.

В первую ночь Кася думала — как же их прясть, не спрядутся же!

А потом закрепила волоски на веретене, закрутила, потянула осторожно и охнула от боли. Нить, удивительно прочная, впилась ей в палец, закапала кровь.

Кася сунула палец в рот, подумала: как бы работу не испачкать теперь.

— Что? — спросила Смерть. — Поранилась?

Она чай пила за столом, прихлебывала, сахарной клюквой заедала.

— Поранилась, — сказала Кася.

— Ты нитку кровью помажь, — велела Смерть. — Раз она просит.

Кася удивилась, но послушалась. Кровь из пальца склеила волосы, нить, что вилась вниз, к веретену, получалась темно-красная, прочная, но тонкая. Кася снова удивилась, а потом подумала, что там, где она находится, всякое может быть, и удивляться перестала.

Прясть Кася умела, но не любила. Нить у нее получалась прочная, но неровная: Ясна, когда видела, только головой качала. А Кася злилась: скучно было прясть, сидишь себе и сидишь, крутишь веретено, следишь, чтобы ниточка не порвалась. А ниточка тянется, не кончается кудель на гребне прялки. Пальцы немеют, голова вместе с веретеном кружиться начинает, в сон клонит.

С подружками на супрядках еще куда ни шло, а когда одна — ох, нет, Кася бы с большей охотой еды на два дня приготовила.

Но сейчас никуда было не деться от нелюбимой работы.

Прясть волосы было все равно, что прясть лен, сложно, но терпимо. Кася понимала, что дело тут — в колдовстве, принимала это, как есть. А что еще делать?

Крутилось веретенце, тянулась нить, болели Касины пальцы, руки, плечи. Глаза слезились от тусклого света, нос щекотали запахи: и гадкие, и вкусные. В животе урчало от голода, когда тянуло брусничным пирогом или жареным мясом. Желчь к горлу подступала, когда пахло тухлятиной, гнилью, будто кто рыбу порченую сварить решил.

Сновали туда-сюда тени — Кася знала теперь, что это прислужники Смерти, те, кто душу свою от грехов очистить должен, и те, кто себя госпоже пообещал. Лиц не разглядеть было, а когда Кася, осоловевшая уже от работы, отвлеклась, попыталась вглядеться, и вот уже проступили сквозь тени черты чужого лица, голос Смерти над ухом сказал:

— Не смотри, дура!

И Кася, вздрогнув, не стала смотреть.

Сама Смерть все больше за станком сидела или кружилась вокруг: перебирала ниточки, выкладывала узор. Протаскивала туда-сюда грузильца, а потом со звуком, похожим на чавканье, а порой — на усталый вздох, сдвигала бердо. Кася посматривала в ту сторону, когда уставала на нить свою смотреть, и казалось ей, что тянутся от станка нити во все стороны, много их, как звезд на небе, за всю жизнь не сосчитаешь.

— В свою работу смотри! — сказала Смерть сердито.

Веретено вращалось, нитка вилась, Кася смотрела на свои пальцы, смотрела, а потом проснулась в избе колдуна.

Весь день она так и пролежала на полатях, мучаясь от ломоты и жара. То проваливалась в дрему без снов, то снова просыпалась. Спустилась под вечер поесть и добрести до нужника, а потом снова спать легла. Тонда не сказал ничего, только травы заварил какие-то, от которых ломать меньше стало, а засыпалось — легче.

Заснула Кася — и снова у Смерти оказалась. Прялка ждала ее, но теперь рядом со скамьей стоял светец и горели ярко лучины.

— Ты хорошо поработала, — сказала Смерть.

Она сидела за столом и перебирала что-то в глубокой глиняной миске. Что-то маленькое, блестящее, на жемчуг похожее. Не зубы ли чьи?

Не всматривайся, Кася! Не смотри на то, что глазам твоим не предназначено!

Кася отвернулась, села за прялку, убрала за уши волосы — она еще не привыкла вот такой, стриженой ходить.

— За то, что поработала хорошо, — сказала Смерть. — Разрешу тебе задать один вопрос. Я на него отвечу. Только ты хорошо подумай, — смерть улыбнулась, посмотрела в сторону Каси, поводила носом, будто принюхивалась. — Не потрать на суетное, на глупости.

Она перевернула миску на сито, которое рядом стояло, и просеяла то, что в нем было, прямо на стол. Засеребрилась горка муки, Смерть смела ее в мешок и вышла.

Кася осталась одна со своей работой.

И снова стоило ей начать, как нитка порезала палец. Кася даже не дернулась: ну, саднило немного, что, плакать теперь что ли? Она сосредоточилась на работе: на нити из волос, на том, как пахла смолой и елью прялка, на вращении веретена. Чтобы не скучать, не бояться ничего в чужом темном доме, Кася запела, сначала неуверенно, робко, срываясь на шепот, потом — осмелела, затянула любимые песни, совсем не те, которым здесь, в этом месте стоило бы звучать.

Касе сначала весело стало, потом — тоскливо. Вот поет она о том, как влюбилась девушка, а сама думает: мне-то любовь ничего доброго не принесла, полюбила я — и где оказалась? Поет о доме, а саму тоска изнутри грызет, Кася думает: увижу ли снова дом, родителей, сестер? Поет о заре летней и думает: доживу ли я до лета, не сгину ли в чужой земле?

Когда тоска совсем заела, Кася замолчала.

Рядом раздался печальный вздох, будто бы кто-то слушал ее и загрустил, когда Кася петь перестала.

Кася вздрогнула, уронила веретено, обернулась, осмотрелась — никого не было, ни хозяйки, ни теней. Пришлось под лавку за веретеном лезть, заново работу переделывать — нитка-то порвалась. Пока под лавку лазила, все казалось, что смотрит кто-то из самых темных углов, ждет чего-то.

Стоило снова сесть за прялку, починить разорванную нитку, как скрипнула дверь и вернулась Смерть.

Запахло воском, ладаном и жженой землей. Смерть прошла мимо, шурша одеждой. Под ее ногами тяжело скрипели доски. Вот села она за стол, стукнула клюкой о деревянный пол — и появились тени, поставили на стол блюда, запахло кровью.

Кася не смотрела туда.

Она молчала и думала, о чем же ей спросить? О том, как Смерть выглядит для Тонды? А ее ли это дело, как колдун свою госпожу видит? О том, есть ли среди теней Касина бабушка и можно ли дать ей свободу? Про Маржану спросить, как она там? Про ведьмовскую учебу? Про ее, Каси, душу, поеденную чертом — много ли осталось?

Нет, все было не то. Это все любопытство праздное, не за тем Кася здесь!

Смерть закончила есть, вытерла тряпицей кровавые пальцы. На серебряном блюде только чья-то кость осталась.

— Что, Кася, надумала? — спросила Смерть.

Кася накрутила готовую нить на веретено, положила его на колено, подняла взгляд.

— Надумала, — сказала она.

— Так спрашивай, — велела Смерть.

— Как Богданову душу до срока освободить? — спросила Кася.

— Легко, — ответила Смерть. — Похоронишь его, как следует, снимешь проклятие, и душа птицей обернется.

— А как следует — это как? — спросила Кася.

Смерть, которая хотела еще что-то сказать, осеклась.

— А это, Кася, уже другой вопрос, — сказала она хрипло. — Поработаешь хорошо сегодня — и на него отвечу. Или на другой, вдруг, важнее покажется.