Семеро девиц зашли во двор — дом отца Агнеши был богатым, с высоким забором и тяжелыми воротами, самое то место, чтобы кидать за эти ворота старый сапог — его одолжил Агнешин братец, пожелав сестре и ее подругам не разбить никому голову тяжелым каблуком.

— А вдруг кину — и попаду в кого-то?

— Попадешь — значит, судьба твоя!

— А если старый Рыца гулять вышел?

— Зашибешь его…

— Насмерть сразу!

— Ох!

— Ничего, старый Рыца богатый, говорят, будешь вдовой с достатком!

— Цыц, замолчите все! — Агнеша умела говорить строго, почти как Маржанка.

Все замолчали.

Касе показалось, что от ее слов притихли не только девушки, но и весь мир вдруг замер. Даже звезды на миг потухли и луна засмущалась.

— Гадание — важное дело, — прошептала Агнеша. — А вы шутки шутите. Раскудахтались. Кто первый?

Первой вызвалась Василинка.

Она отошла на пять шагов в глубину двора, развернулась и, прошептав просьбу о помощи, обращенную к кому-то из Святых, охнула и бросила сапог себе за спину.

Тот с громким стуком ударился о ворота и упал в снег.

Мила рассмеялась.

Смех подхватили другие, и Кася тоже. И Агнеша, как ни держалась, не смогла удержаться — она хмыкнула и сказала, сдерживая смех:

— Не повезло, — и добавила строже: — Шутить надо больше.

Сапог она подобрала сама — Василинка стояла в стороне и дулась, может, даже плакала, но виду не подавала, а в темноте разглядишь разве покрасневшие глаза и блестящие щеки?

— Дай я! — Мила выступила вперед.

— Ну, давай.

Она не промахнулась — сапог перелетел через ворота и глухо упал с другой стороны.

Девушки побежали смотреть, куда указывает мысок: ведь там, как обещало гадание, должен жить будущий жених Милославы.

— Вот и вспоминай, кто в той стороне живет!

— Да много кто!

— И старый Рыца…

— Ой, хватит! — Милослава отмахнулась и поправила съехавший платок. — Павла, давай ты!

Сапог перелетел через забор еще раз, а потом еще раз, один раз он упал набок, но и это Агнеша смогла объяснить — все равно ведь мысок куда-то да указывает. Всем сапог обещал жениха, кроме самой Агнеши — у нее он упал мыском к ее же воротам, ну, и Василинки. Перекидывать Агнеша не разрешила, сказала, что не к добру, не нужно судьбу искушать — и притихшая Василина не осмелилась.

— Ну, что? — Агнеша посмотрела на Касю. — Твоя очередь!

Они все были старше Каси, все привыкли звать ее Касенька и нянчиться с ней, с младшей сестрой подруги, а потом Катаржинка выросла — и стала совсем своей, равной, такой же, как они. Но Агнеша все равно смотрела на нее, как на младшенькую, на ту, которой оставляешь сахарный орешек из кулька или последний кусочек сладкого пирога.

— Кася, давай! — шепнул кто-то.

— Становись спиной к воротам!

Ее развернули, сунули сапог в руку — он правда оказался тяжелым — и разбежались в стороны. На миг суета вокруг зазвучала громко, зашелестела, заскрипела, захихикала — и разошлась, но ее шелест и смех подхватили собаки: залаял, заворчал кобель у соседей Агнеши, ему ответил кто-то еще, а потом еще, и Кася стояла посреди этого воя, не зная, можно ли кидать сапог — или лучше повременить.

Луна смотрела на нее с неба и пятна на почти круглом лунном диске напоминали доброе, довольное лицо.

Собаки смолкли. Кася размахнулась — и бросила сапог.

— Ай! — раздалось из-за забора.

И все замерли и затихли.

II

Жену Томаш-купец взял себе не из простых. Ухаживал долго, подарки слал, родителей умасливал, как мог, чтобы согласились отдать за него Софьюшку, за него, без роду высокого, без дел великих. Томаш сам себя выковал, смекалкой и трудом из простых поднялся, богатство нарастил и преумножил, а Софья Красницкая была из обедневших дворян — и даже в бедности своей, в потускневшей славе рода Красницких не чета ему, иного полета птица.

Станом тонка, лицом бела, брови темные изгибает гордо, голову держит так, будто венец княжеский несет. Поди к такой подступись — взглядом срежет, как серпом, и словом холодным приложит, чтобы боязно было смотреть в ее сторону.

Только Софья была пусть горда, но не глупа, не заносчива на пустом месте, как иные дворянки, и молодой купец был ей по нраву — чувствовала она, что будет за Томашем, как за каменной стеной, укрыта надежно от бурь и невзгод.

Вода камень точит, ласковое слово и хитрость любую волю сломят, по-своему вывернут, вот и Казимир Красницкий думал-думал, а перед взглядом любимой дочери сдался, и пошла Софьюшка за Томаша.

Променяла родовую гордость на теплый дом и любимого, стала Томашу не только верной женой, но и доброй советчицей в делах, и жила счастливее, чем ее сестры и брат, наследник Микаш, которому от отца достанется однажды дом с худой крышей, пустой земли клочок и гордыня дворянская, стухшая, заплесневелая, как шпалеры в холодном поместье.

— Касенька, золото мое, зайди ко мне в горницу!

Матушка, когда ей было надо, говорила так громко, что и в подполе слышно.

Кася замерла. Слова ударились ей в спину и между лопаток пробежал щекотный холодок.

Спала она плохо, ворочалась, одеяло казалось то слишком тяжелым, то слишком колючим. То Маржана во сне говорила, то Мила, с которой Кася делила лавку, пиналась во сне. А когда, наконец, дрема одолевала, проваливалась Кася в путанные, зыбкие, неприятные сны, как туманная дымка, от которой кожа становится липкой, волосы вьются на концах, и одежда тяжелеет от влаги.

Потому и разоспалась она, и проснулась поздно, будто бы вынырнула из этих снов, как из обморока.

Что ей снилось — Кася помнила обрывками.

Вроде и дорога сквозь поле, под лунным серебряным светом. И отчий дом, высокий добрый терем, в котором стало вдруг неуютно и холодно, окна и двери настежь открыты и комнаты перепутаны. И небо низкое, и красный платок, и ворота, за которыми стоит Богдан, тот самый, который теперь Касенькин суженый.

Ой, чушь какая-то!

Кася тряхнула головой и фыркнула.

Агнеша может сколько хочет выдумывать, а Василинка дразниться, мол, суженый у купеческой дочки — сын простого мужика, но оно же ничего не значит! Не отдаст отец Касю за Богдана этого, будь он трижды хороший парень и работящий. Речи о том быть не может! Поигрались — и хватит, никогда больше Кася гадать не пойдет. Расстройство одно!

— Катаржина!

Голос матушки стал строже, и Кася, у которой во рту пересохло, и колени подгибались, и голова казалась пустой с недосыпу, вздохнула — и поспешила в горницу.

В горнице было светло и прохладно. Два маленьких окошка со слюдой пропускали дневной свет внутрь, на широком столе матушка разложила рукоделие — нитки и ленты, шкатулочки с жемчугом и бусинами, маленькие подушечки с иглами, натянутая на пяльцы плотная ткань, на которой уже размечен узор. Ту же лежал молитвослов в бархатной обложке — Софья сама ее расшивала, и деревянная миска с угощением. Пахло воском и травами, благовониями, драгоценным розовым маслом и ладаном.

— Я здесь, матушка!

— Ох, горе мое…

Кася оказалась в материнских объятиях и стало сразу спокойнее как-то и легче.

Значит, если и будет ругаться — недолго и несильно.

— Ты садись, сейчас чаю принесут, — Софья указала на лавку с той стороны стола, где не было ни обрывка ленточки, ни кусочка ткани.

К своим годам, после трех рожденных дочерей Софья не утратила ни стройности стана, ни высокородных повадок. Ходила она плавно, спину держала прямо, говорила так, что не можешь ослушаться, была справедливой хозяйкой, ласковой матерью, но строгое слово знала. Касе казалось, что в добром нраве матушки прячется не по-женски крепкая воля, как тонкий нож, завернутый в мягкую ткань.

Как у прабабки Серафины, гордой княжны, о которой Софья рассказывала дочерям истории, похожие на сказки.

— Говорят, ты вчера парню молодому лоб разбила.